Глава 13. Обручённые без воли

* Сцена от лица Малека * Примерно полгода назад. Тёплая весна уже разлилась по Чикаго: в садах набухали почки, улицы оживали после долгой зимы. Воздух был густой от запаха мокрой земли и молодого зелёного листа. Никто уже не носил пальто, разве что лёгкие жилеты да шляпы — привычный атрибут для мафии. Поместье дона Тони стояло в стороне от города — внушительное, тяжёлое здание с колоннами, выкрашенными в белый, с широкой лестницей и террасой, где обычно ставили кресла для сходок. В тот день двор был полон машин: блестящие «Паккарды», «Кадиллаки» и пара «Фордов» поменьше. Шофёры толпились у ворот, курили и поглядывали друг на друга с недоверием. Во дворе уже собрались все «свои». Люди босса стояли кучками, переговаривались, но смеха не было — только напряжённые улыбки. Слишком уж необычно: днём, в светлое время, и в полном составе. Это означало, что дело серьёзное. Малек шёл рядом с Рафаилом, высокий, подтянутый, с привычной спокойной уверенностью. Давид, наоборот, всегда держался чуть в стороне, словно нарочно демонстрируя: «Я не нуждаюсь в вашей спине, я сам себе голова». Фелония, в своём светлом платье и широкополой шляпе, шагала легко, но её глаза метали искры — она терпеть не могла, когда её выдёргивали с дел среди бела дня. Микаэль, держался ближе всех к крыльцу, и, казалось, его не удивляло ничего. — Что-то не нравится мне всё это, — пробормотал Давид, поправляя галстук. — Днём такие сходки не собирают. Либо война, либо предательство. — Или и то, и другое, — сухо заметил Рафаил. — Меньше языком трепи, — отрезал Малек, не оборачиваясь. — Сначала слушаем, потом думаем. Они поднялись по лестнице. Внутри всё было так же величественно, как и снаружи: ковры с восточными узорами, тяжёлые портьеры, пахнущие дорогим табаком, огромные картины с пасторальными сценами, хотя все знали — никакой пасторали в этом доме отродясь не бывало. В гостиной, за длинным столом из красного дерева, уже сидел Дон Тони. Он выглядел так, будто вырос вместе с этим домом: пузатый, с массивными руками, пальцы увешаны перстнями. Лицо круглое, с густыми бровями и тяжёлым взглядом, в котором скрывалась привычка видеть людей насквозь. Его белый костюм чуть натягивался на животе, но это не мешало ему излучать власть. Он поднял ладонь — и сразу в комнате воцарилась тишина. — Садитесь, — произнёс он низким голосом. Стулья заскрипели, люди рассаживались. Малек сел так, чтобы видеть всех сразу: привычка наблюдать за лицами и жестами. — Сегодня, — начал Тони, налив себе из графина красное вино. — У нас разговор без лишних церемоний. В Чикаго меняется воздух. Полиция роет землю, федералы всё глубже суют свои носы. Улицы становятся опаснее не только для наших людей, но и для самого бизнеса. Он сделал паузу, отпил из бокала. — Но это ещё не всё. У меня дошли слухи, что некоторые семьи начинают вести дела сами по себе. Забывают, кому они обязаны своим положением. Забывают, что город держится на одном стволе, а не на десятке. Тишина стала почти невыносимой. Фелония первой нарушила её, подняв тонкую бровь: — Дон, вы хотите сказать, что среди нас есть крысы? — Я говорю, что крысы есть всегда, — спокойно ответил Тони. — Но кто-то из вас кормит их слишком щедро. Микаэль мрачно переглянулся с Рафаилом. Давид ухмыльнулся, но не произнёс ни слова. Малек же просто сидел, слегка сжав руки на коленях. В груди у него кипело напряжение. Он чувствовал: этот разговор не про абстрактных «других», этот разговор про них всех — про тех, кто сейчас сидит за этим столом. Тони вдруг наклонился вперёд, его взгляд уткнулся в Давида. — Ты слишком часто попадаешь в неприятности, мальчишка. Драки, кровь на воротнике, крики в переулках. Это привлекает внимание. Слишком много внимания. Давид медленно поднял голову и улыбнулся, обнажив зубы: — Если бы я не поднимал шум, Дон, половина ваших улиц уже принадлежала бы враждебному клану. Я делаю грязную работу. А грязная работа не бывает чистой. На секунду показалось, что Тони рассмеётся, но вместо этого его лицо стало ещё тяжелее. — Осторожнее, Давид. Грязная работа — это одно. А самовольство — другое. Фелония хмыкнула, обмахнувшись перчаткой. — Мужчины… всегда думают, что шум — это сила. — Иногда сила — в молчании, — добавил тихо Рафаил, отпивая из бокала. — Поэтому, лучше помолчи. Малек не сказал ничего. Он просто смотрел на лица и думал, что эта весенняя встреча пахнет бурей. И буря — уже не за горами. Весна за окнами поместья играла красками, но в гостиной стояла неподвижная, вязкая тишина. Люстра с хрустальными подвесками разливала мягкий свет на длинный стол, и каждый из сидящих чувствовал, что воздух в комнате густеет, становится тяжелее. Дон Тони отставил бокал с вином и, не торопясь, промокнул губы белоснежным платком. Он посмотрел на своих людей так, будто мог пронзить каждого из них насквозь. — У меня есть заявление, — сказал он глухо, почти лениво. Но именно от этой лености все затаили дыхание. Малек ощутил, как его плечи инстинктивно напряглись. Он видел, как Фелония перестала играть перчаткой, а Рафаил чуть подался вперёд, вслушиваясь. Давид же, наоборот, будто расправил плечи, ухмыльнувшись, но пальцы его выдавали — он теребил край скатерти, и это мелкое движение выдавало нервозность. Дон повернулся к массивным дверям, ведущим в боковую комнату. Лёгкий жест рукой — и створки открылись. В зал вошла девушка. За ней — двое громил, широкоплечих, в одинаковых серых костюмах. Их лица были каменными, ни один мускул не дрогнул. Анастасия. Бледная кожа, как фарфор, нежная, почти болезненная. Светлые волосы, собранные в простую причёску, изящные черты лица, большие глаза, которые она держала опущенными. Девушка шла, не поднимая взгляда, будто стараясь стать невидимой. На ней было скромное платье пастельного оттенка, подчёркивающее её хрупкость. Она остановилась справа от отца и слегка склонила голову, как учили. В комнате послышалось лёгкое перешёптывание. Кто-то из старших мафиози кашлянул, кто-то придвинул стул. — Моя дочь, Анастасия, — представил Дон с гордостью, положив ладонь на массивный подлокотник кресла. — Многие из вас слышали о ней, но мало кто видел. Малек впервые взглянул на неё и понял, почему её скрывают: в этой девичьей нежности таилась слабость, которая могла стать мишенью для врагов. — Она почти не выходит из дома, — продолжил Дон. — И правильно. На улицах слишком опасно. Я не позволю, чтобы кто-то из шакалов добрался до моей крови. Фелония, скрестив руки, чуть поджала губы. Она всегда презирала «хрустальных кукол», запертых в клетке. Дон сделал паузу, вино в бокале перелилось алой тенью. — Но время идёт, — глухо сказал он. — И настал час, когда моей дочери пора выйти замуж. Эти слова, будто удар молота, раскатились по залу. Кто-то втянул воздух сквозь зубы, кто-то кашлянул, прикрывая неловкость. Малек не изменился в лице, но в груди у него всё сжалось. Он бросил взгляд на Давида — и увидел, как тому вдруг стало жарко. Руки вспотели, и он, хоть и пытался держаться с улыбкой, явно занервничал. Анастасия не пошевелилась. Только пальцы её сцепленных рук чуть сильнее вцепились друг в друга. Дон Тони обвёл всех тяжёлым взглядом. — Я не спрашиваю ваших мнений. Я заявляю. Это будет брак по чести. Брак, который укрепит мою семью и весь наш союз. Давид резко вскинул голову, улыбнулся шире обычного, направив взгляд прямо на Анастасию. — Прекрасная новость, Дон, — произнёс он, чуть громче, чем требовала обстановка. — Думаю, все согласятся, что честь — превыше всего. Но Анастасия не ответила ему даже взглядом. Её глаза оставались прикованными к полу, лицо безмолвным. Тишина стала невыносимой. Фелония шепнула Рафаилу: — Похоже, будет кровь. Рафаил не отвёл взгляда от дона, только тихо бросил: — Вопрос лишь — чья. А Малек чувствовал, как у него под кожей нарастает холодное предчувствие. В ту секунду он понял: с этого дня их мир уже никогда не будет прежним. Тяжёлые портьеры в зале поместья колыхнулись от сквозняка, впуская в комнату запах свежей весны. За окнами шумели кроны, пахло молодой травой, а в воздухе здесь, за длинным столом, висело напряжение, словно смола. Дон Тони откинулся на спинку массивного кресла, то со скрипом застонало от его веса. Его толстые пальцы с золотыми перстнями барабанили по резному подлокотнику, а бокал с вином отражал свет люстры, заливая стол алыми отсветами. — Свадьба моей дочери, — повторил он, будто смакуя слова. — Будет роскошной. У меня всего одна дочь. Я не пожалею ни средств, ни связей. Все семьи Чикаго будут завидовать. Анастасия, стоявшая справа, не подняла взгляда. Только губы её дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но вовремя прикусила язык. Тишину прервал голос Рафаила. Он был спокоен, но в этой спокойной манере чувствовалось уважение и осторожность. — Дон… — начал он, чуть склонив голову. — Кто же удостоится такой чести? Все взгляды тут же переместились к главе. Давид, сидевший чуть дальше, мгновенно выпрямился. На его лице расцвела знакомая всем улыбка — та самая, что всегда служила ему щитом. Он положил руку на стол, как бы невзначай, и произнёс: — Думаю, это мог бы быть я. Он посмотрел на Анастасию, и впервые за всё время она чуть приподняла ресницы. Их взгляды встретились, и Малек заметил — в глазах девушки мелькнула тёплая искра. Настолько быстрая, что могла показаться случайной. Но Давид её уловил, и улыбка его стала ещё шире. Тони перевёл тяжёлый взгляд на Давида. Косо, резко, словно на назойливого пса. И почти сразу отвёл глаза — как от чего-то недостойного. — Не дорос, — бросил он, коротко, обрубая как ножом. По залу прошёл тихий шорох: Фелония подавила смешок, прикрыв рот ладонью в перчатке. Малек уловил, как по лицу Давида скользнула тень. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Но он всё ещё улыбался. Слишком широко, слишком натянуто. — Сэр… — протянул Давид, и в голосе его сквозило скрытое раздражение. — Я всегда служил вам верно. Разве я не доказал свою преданность? Дон хмыкнул, не удостоив его взглядом. — Преданность — это не всё. Давид будто закипал, но сидел на месте, боясь выдать себя. И тогда Дон поднялся, что показывало некое уважение к одному присутствующему. Тень Тони легла на стол. — Есть только одна кандидатура, — произнёс он, и в зале сразу стих даже шёпот. — Человек, который доказал, что достоин быть рядом с моей семьёй. Тот, кому я доверяю как себе. Он сделал паузу и повернул голову. — Моя правая рука. Малек. Все взгляды, будто по команде, обрушились на него. Он не шелохнулся, только сжал челюсть, удерживая лицо в каменном спокойствии. Но внутри всё перевернулось. Он ощущал взгляд Анастасии сбоку — впервые за всё время она чуть приподняла голову. Её глаза, такие светлые, смотрели теперь прямо на него. Не с нежностью. Скорее с испугом. Рафаил нахмурился, Фелония с интересом склонила голову, а Давид… Давид сидел с той же широкой улыбкой, но глаза его метали молнии. — Он? — не выдержал Давид, уже не скрывая презрения. — Он будет мужем вашей дочери? — Да, — холодно ответил Дон. — И точка. Малек медленно вдохнул. Он понимал, что с этой секунды в его жизни начинается новая война — не только с врагами клана, но и с теми, кто сидит рядом за этим столом. Сквозь открытое окно влетал тёплый весенний ветер, трепал белые занавески и приносил запахи цветущих садов. Но внутри, за длинным дубовым столом, царила тишина, наполненная напряжением и непроговорёнными мыслями. Малек ощущал, как все взгляды прожигают его — колкие, оценивающие. Он не хотел этого выбора. Его жизнь всегда была предельно чёткой: приказы босса — исполнять, бизнес — контролировать, врагов — устранять. Но сейчас Тони возложил на него то, к чему он не был готов. Свадьбу. Обязанность, которую нельзя оспорить. В груди нарастал протест, но наружу Малек ничего не выпустил. Он лишь медленно поднялся из-за стола и коротко кивнул, будто принимая решение без колебаний. — Если это воля Дона, — произнёс он низким голосом. — Значит, так и будет. В глубине самого себя он чувствовал, как слова ложатся камнем. Тони довольно кивнул. — Свадьба состоится летом. Через три месяца. Я хочу, чтобы вся Чикагская мафия знала: мою дочь ведёт к алтарю тот, кому я доверяю больше всех. В зале кто-то кашлянул, кто-то скрестил руки на груди, но никто не возразил. Малек нахмурился. — Дон, вы ведь сами отправляете меня в Китай. Сделка по оружию, — напомнил он. — Я должен вылетать через неделю. Тони замолчал, будто впервые вспомнив об этом. Его пальцы сжали подлокотник кресла. Он махнул рукой. — Верно… Забыл. Он опёрся на трость, и взгляд его снова стал тяжёлым, почти давящим. — Тогда зимой, — произнёс он, будто ставя печать. — Тогда ты уже точно вернёшься. Малек подошёл ближе, как его позвал Дон. Чувствовал, как каждая мышца в теле напряжена, словно он идёт не к живому человеку, а к приговору. Он остановился рядом, кивнул. — Зимой, — подтвердил он, и голос его прозвучал ровно, без намёка на сомнение. Только теперь, стоя так близко, он решился поднять взгляд на Анастасию. Девушка едва держалась: её руки дрожали, пальцы нервно перебирали складки светлого платья. Лицо побледнело до прозрачности. В уголках глаз блеснули слёзы, но она отчаянно пыталась их сдержать. Она не произнесла ни слова — только взгляд, полный мольбы, страха и… скрытой тоски. Малек знал: она принадлежала другому. Он видел, как Давид смотрел на неё. Он замечал тайные искры между ними ещё раньше. А теперь, своей молчаливой клятвой, он будто воровал у них будущее. Но возразить было невозможно. Отказы Дон не принимал. Он кивнул Тони ещё раз, глядя прямо в глаза босса. — Я не подведу, — сказал он, хотя каждое слово резало горло. Слова «я не хочу» остались похороненными глубоко внутри. Сбоку раздался скрип стула. Давид резко поднялся, его улыбка исчезла. На лице остались только злость и ярость. Он выглядел так, будто готов вцепиться Малеку в горло прямо сейчас, на глазах у всех. Пальцы его дрожали, челюсть сводило от напряжения. Малек перевёл на него взгляд: долгий, твёрдый, без намёка на уступку. В этот момент их взгляды встретились и застыли, будто два клинка. Давид — полыхающий ненавистью и отчаянием. Малек — каменный, холодный, понимающий, что отступать нельзя. Тишина стала невыносимой. Даже Рафаил откинулся в кресле, глядя исподлобья, а Фелония нервно покусывала губы, явно наслаждаясь чужим конфликтом. Дон ударил ладонью по столу. — Решено! — прогремел его голос. — Вопрос закрыт. И на этом сходка закончилась. Малек молча развернулся, но в голове звенели слова, будто чужие кандалы: «зимой… свадьба… не подведу…» Когда он шёл к выходу, он всё ещё чувствовал на себе взгляд Анастасии — полон отчаяния, но уже обречённый. А рядом, у входа, Давид сжал кулаки так, что костяшки побелели, и Малек понял: Давид не отдаст Анастасию просто так.