Глава 28: Шаг во взрослую жизнь

Возвращение в поместье Суо прошло без лишней помпы, но атмосфера в воздухе висела такая плотная, что её, казалось, можно было резать ножом. Когда тяжелые створки главных ворот сомкнулись за моей спиной с глухим, металлическим лязгом, отрезая меня от шумного внешнего мира, я физически ощутил тяжесть вековых традиций этого места. Гравий хрустел под ногами, а безупречно подстриженные деревья и кусты в традиционном саду казались безмолвными стражами, наблюдающими за блудным сыном. Дедушка Генсей встретил меня в своем кабинете. Единственным звуком, нарушавшим давящую тишину этого святилища амбиций, было мерное, гипнотическое тиканье настенных часов в темном углу. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Взгляд темных глаз был холодным, цепким и пронизывающим насквозь, словно он препарировал меня, пытаясь найти слабое место. Голос его звучал ровно и монотонно — с той самой фирменной интонацией патриарха, которую было совершенно невозможно прочитать, как бы сильно ты ни старался. Он сухо поздравил меня с победой на выборах, словно речь шла не о моем личном триумфе, не о тяжелой борьбе и преодолении себя, а о правильно решенном математическом уравнении среднего уровня сложности, ответ на которое он, разумеется, знал заранее. Затем он небрежным, почти ленивым жестом подвинул ко мне по полированной столешнице увесистую стопку бумаг. — Подпиши доверенность на Хиширо-сан, — спокойно предложил он, медленно откидываясь в своем массивном кожаном кресле. — Она, как наш главный юрисконсульт, займется оформлением всех бюрократических и юридических документов, связанных с твоим официальным возвращением в реестр семьи. Тебе не обязательно тратить на это свое время и энергию, впереди у тебя достаточно забот со Студенческим советом, формированием нового состава и адаптацией к твоей новой должности. — Нет, — я покачал головой, даже не потянувшись к предложенной дорогой ручке, лежащей рядом с документами. Мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — Я сам пройду через весь этот процесс. От первого до последнего шага, в каждом государственном кабинете, перед каждым клерком. Это моя ответственность, мой осознанный выбор, и я должен участвовать в нем лично, а не прятаться за спинами услужливых помощников и дорогих юристов. Я больше не тот испуганный ребенок, который убегает от сложностей. В будущем меня будет ждать много подобной работы, и я хочу хотя бы немного ощутить на себе процесс работы с документами. Дед лишь едва заметно приподнял седую бровь, оценивая мою непреклонность и то, как я выдержал его взгляд. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее холодное, расчетливое уважение. Спорить он не стал — видимо, воспринял это как проявление самостоятельности и упрямства, которую маниакально требовал от своего наследника. Убрав бумаги обратно в ящик стола, он коротким кивком дал понять, что первая часть нашего разговора окончена. Я покинул кабинет с чувством маленькой, но невероятно важной победы, чувствуя, как расслабляются сведенные судорогой мышцы спины. Выдохнув скопившееся в легких напряжение, я направился к Юки. С ней мы проболтали почти до самой глубокой ночи, расположившись прямо на кровати в её комнате. Мы пили чай, заедая его сладкими моти, и в мельчайших деталях обсуждали прошедшие выборы. Мы разбирали каждую произнесенную с трибуны речь, каждую оплошность, которую допустили, идя к этому дню, каждую удачную импровизацию так живо и увлеченно, словно между нами никогда не было никакого ожесточенного политического соперничества. Юки честно призналась, что моя ставка на электронное голосование была гениальным, хоть и безрассудным ходом, который полностью сломал её выверенную стратегию. В ту ночь, сбросив тяжелые маски наследников и кандидатов, мы снова были просто братом и сестрой, разделяющими общий, пусть и сложный, триумф. На следующий день мне предстояло еще одно, куда более сложное в эмоциональном плане испытание, от которого нельзя было уклониться. Мы с матерью отправились в государственные учреждения для официального переоформления документов. Весь этот бюрократический процесс прошел как в вязком, сером тумане: бесконечное ожидание в безликих коридорах с гудящими люминесцентными лампами, монотонное заполнение длинных бланков, глухие удары казенных печатей, бесчисленные подписи. Каждая поставленная мной галочка и каждый росчерк пера юридически подтверждали то, от чего я когда-то бежал: я снова, добровольно, принимаю на свои плечи тяжелое бремя рода Суо. На обратном пути, когда мы сели в просторный, пахнущий дорогой кожей салон семейного автомобиля, повисла тяжелая, почти невыносимо неловкая тишина. Только мерный стук крупных капель начавшегося дождя по тонированному стеклу и ритмичный, убаюкивающий скрип дворников нарушали молчание. Наши отношения, казалось, так и не сдвинулись с мертвой точки. Мы оба сидели, напряженно глядя вперед на размытые серые улицы города, и совершенно не знали, с чего начать разговор, как преодолеть возведенную годами стену отчуждения. Глядя на её напряженный профиль, я боролся с диким, почти детским порывом разрушить эту многолетнюю стену молчания. Меня буквально разрывало изнутри от желания вывалить на неё всё прямо сейчас — рассказать, что я сделал Але предложение. О том, что у меня теперь есть невеста, с которой я хочу связать свою жизнь. Мне так хотелось поделиться этим именно с матерью, увидеть её живую реакцию, услышать простые, человеческие слова поддержки. Но я вовремя прикусил язык, до боли сжав челюсти. Я не хотел, чтобы на неё давила огромная, потенциально разрушительная ответственность за хранение этого секрета от властного деда. Ей и так досталось в этой жизни сполна, она уже пожертвовала многим ради семьи. Я не имел морального права втягивать её в свои интриги и ставить под удар раньше времени. В какой-то момент, когда тяжелая машина плавно остановилась на долгом красном светофоре, она всё же нарушила тишину, словно не выдержав давления повисших в воздухе несказанных слов. — Ты молодец, Масачика-сан, — очень тихо, почти шепотом произнесла мама. Она не повернула головы, её взгляд был неотрывно устремлен в боковое стекло, по которому скользили капли моросящего дождя, а сложенные на коленях руки были до побеления костяшек сцеплены в замок. В её обычно ровном, сдержанном голосе вдруг дрогнула странная, разрывающая душу смесь застарелой, невыплаканной грусти и искреннего облегчения. — Я... я правда горжусь тем, какой у меня сын. Ты оказался гораздо сильнее, мудрее и решительнее, чем мы все предполагали. Ты не сломался. Ты сделал то, на что у меня когда-то не хватило сил — ты заставил их считаться с твоими условиями. — Спасибо, — кратко и немного скованно ответил я. Я почувствовал, как внутри, где-то глубоко в районе солнечного сплетения, мучительно сжимается какой-то старый, давно забытый комок детской обиды на то, что её так долго не было рядом. Но под теплом её искренних слов этот ледяной комок начал медленно рассасываться, уступая место робкой, хрупкой надежде на примирение. Светофор переключился на зеленый, машина плавно тронулась, и мама, прочистив горло, задала ещё один вопрос. — Как там... Алиса-сан? — осторожно поинтересовалась она, явно пытаясь поддержать этот хрупкий мостик разговора и нащупать безопасную, светлую тему, не касающуюся интриг клана и Студенческого совета. Услышав имя Али, я невольно расслабился. Мои напряженные плечи опустились, пальцы перестали нервно теребить ремень безопасности, а на лице сама собой появилась теплая, наверняка выглядящая очень глупо, улыбка. И я начал рассказывать. Сначала неуверенно, а затем всё более воодушевленно. Я говорил тепло, развернуто, вдаваясь в мельчайшие детали, которые только мог себе позволить. Я рассказывал о том, как усердно и одержимо она работала на выборах, как днями напролет сидела над черновиками наших речей. О том, как она ослепительно сияла на сцене во время дебатов, словно настоящая звезда, ведущая за собой толпу, уверенная и непоколебимая. Я рассказывал, какая она упрямая и бескомпромиссная в своих высоких принципах, как её иногда раздражает моя лень, но в то же время — какая она невероятно добрая, ранимая и до безумия заботливая, когда дело касается тех, кого она по-настоящему любит. Мама слушала абсолютно молча, боясь перебить меня даже случайным вздохом, но краем глаза я видел, как уголки её губ тоже дрогнули в легкой, искренней улыбке. Впервые за долгие, мучительные годы разлуки между нами промелькнуло настоящее, неподдельное семейное тепло. По возвращении в поместье я еще немного побыл с сестрой, помогая ей разобраться с какими-то мелочами по учебе и рассказывая о поездке, прежде чем меня снова, через одного из слуг, вызвал Генсей. На этот раз наш разговор был полностью лишен даже намека на былую отвлеченность или философские размышления. Он был коротким, предельно жестким и прагматичным. — Документы, которые вы сегодня оформили с Юми — это лишь бюрократическая формальность для государства, — холодно произнес дед, сцепив пальцы в замок и тяжело опираясь локтями о массивный стол. Его взгляд снова стал давящим. — Я уже передал в администрацию школы распоряжение обновить все данные в электронной системе. С этого момента ты официально, перед лицом всего общества, учителей и каждого ученика, можешь называть себя Суо. Но помни, Масачика, и заруби себе на носу раз и навсегда: это имя несет за собой колоссальную ответственность. Оно привлекает чужие, порой очень недобрые взгляды, оно рождает черную зависть и требует абсолютного, бескомпромиссного соответствия высочайшим стандартам. И тот факт, что ты сегодня вернул фамилию, всё ещё не делает тебя полноправным наследником клана. Тебе придется доказывать свою состоятельность и преданность семье каждый божий день. — Я прекрасно это понимаю, — твердо ответил я, выдерживая его тяжелый, давящий взгляд, не моргая. Мой голос не дрогнул. — Я не гонюсь за титулом наследника ради эфемерной власти или денег. Я делаю то, что должен делать, чтобы защитить то, что мне по-настоящему дорого. — Твои мотивы меня не касаются. Да это и не важно, сегодня же начинай собирать свои вещи, — дед безапелляционно кивнул в сторону дубовой двери, отдавая приказ. — Завтра перевезешь их из своей съемной квартиры сюда. Твоя старая комната готова к твоему переезду. — Я останусь в своей квартире, — отрезал я, даже не моргнув. Мой голос прозвучал сухо, как удар хлыста в тишине кабинета. Генсей нахмурился, его густые седые брови сошлись на переносице, и воздух в кабинете мгновенно потяжелел, словно перед разрушительной грозой. Такого прямого неповиновения он явно не ожидал. — Ты теперь Суо. Твое место здесь, под защитой стен этого дома и под моим непосредственным присмотром. Твои игры окончены. — Это не имеет значения, — я не отвел взгляда, чувствуя, как внутри закипает адреналин от прямого, открытого противостояния. Удивительно, но я больше не боялся его гнева. — Жизнь в обычной квартире учит меня реальной самостоятельности. Если я собираюсь в будущем брать на себя ответственность за других людей, за клан, за огромный Студенческий совет, я должен уметь жить сам, ходить за продуктами и вести свой быт, а не полагаться на армию слуг. По крайней мере, еще год, пока я в студенческом совете, я планирую прожить сам. Мне это жизненно необходимо для того, чтобы окончательно встать на ноги, узнать реальную цену вещам и не зависеть от чужой указки. Между нами завязался короткий, но невероятно напряженный спор. Искры буквально летали по кабинету. Генсей давил своим непререкаемым авторитетом, говорил о вековых традициях, о безопасности, о том, что в этом нет смысла, о том, что я и так уже год жил один. Он приводил десятки аргументов, но я стоял на своем с таким отчаянным упрямством, парируя его выпады холодной логикой и не поддаваясь на эмоциональные провокации, что в итоге дед раздраженно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Он не признал своего поражения вслух — для него это было бы немыслимо, — но отступил, нехотя отпуская меня из кабинета. Я отстоял свою независимость. Первый, самый важный барьер был пройден. Поздно вечером, выйдя на прогулку по тихому, освещенному лишь редкими старинными фонарями саду поместья, глубоко вдыхая прохладный, влажный ночной воздух, я достал телефон и набрал номер отца. Хотя после моего прошлого звонка из дома Али он уже был в общих чертах в курсе сложившейся ситуации, мне было необходимо проговорить всё четко, взвешенно и без лишних эмоций. Гудки шли долго, но в конце концов он ответил. Я рассказал ему в мельчайших подробностях и про сделанное в выходные предложение, и про ошеломленную, но счастливую реакцию Али, и, самое главное, про то, что она временно, на период длительного отъезда родителей за границу, переезжает ко нам в квартиру. Я должен был убедиться, что он, как мой отец, как мужчина, на которого я всегда хотел быть похожим, и как главный авторитет в вопросах настоящей семьи, а главное как проживающий в этой квартире человек, точно не против таких радикальных, взрослых и, откровенно говоря, очень ранних шагов. Отец, как всегда, выслушал меня удивительно спокойно. На фоне было слышно шуршание каких-то бумаг — видимо, он всё еще работал. Он не стал читать мне долгих морализаторских нотаций о моем юном возрасте, об ответственности или о том, что я слишком тороплю события. Вместо этого он искренне, раскатисто рассмеялся в трубку, и этот глубокий, теплый смех согрел меня даже на расстоянии многих километров. — Ты весь в меня, Масачика. Когда я встретил твою мать, я тоже не стал тянуть резину, — отсмеявшись, сказал он. Затем тон его стал серьезнее, и он дал мне пару весьма конкретных, мудрых житейских советов о том, как делить быт с женщиной. О том, как важно уметь не просто слушать, но и слышать, и, что еще важнее, уметь уступать в бытовых мелочах, чтобы сохранить главное. Он заверил, что полностью, безоговорочно поддерживает мой выбор. — Главное, береги её, Масачика. Слушай её, даже когда она молчит. Будь ей опорой. И, ради всего святого, не натворите дел… мне ещё рано становиться дедом, — сказал он напоследок со смешком, и эта простая, лишенная излишнего пафоса фраза окончательно сняла с моих плеч огромный груз сомнений. На следующее утро, сразу после плотного, традиционного японского завтрака в тишине столовой, мы с Юки и её верной тенью Аяно покинули территорию поместья. Едва мы переступили порог моего жилища и за нами с щелчком закрылся замок, отрезая нас от лестничной клетки, я повернулся к сестре, привалился спиной к двери и, глубоко вздохнув, словно перед прыжком со скалы в ледяную воду, сбросил на неё заготовленную информационную бомбу. — Юки, тут такое дело... В общем, держись крепче. Аля переезжает ко мне. Будет жить здесь, со мной, в этой самой квартире, пока её семья находится в длительном отъезде за границей, — выпалил я на одном дыхании, почти зажмурившись в ожидании неминуемого взрыва. — Мне нужно срочно, до завтрашнего утра, подготовить квартиру, чтобы она выглядела... ну, нормально. Приемлемо для совместной жизни. Чтобы ей было комфортно и главное, чтобы её родители не передумали. Повисла абсолютная, звенящая, почти осязаемая тишина. Глаза Юки медленно, комично округлились до размеров чайных блюдец, рот приоткрылся, а обычно непроницаемое, кукольное лицо Аяно откровенно вытянулось от нескрываемого, искреннего шока. Казалось, даже пылинки, танцующие в лучах утреннего солнца из окна, замерли в воздухе в ожидании развязки. — И еще... — я виновато почесал затылок, отводя взгляд в сторону и нервно шаркая ногой по паркету. — Прости, но я забираю у тебя твою личную комнату. Ту самую, которую ты оккупировала своей бесчисленной мангой. Но ты не переживай, ты всё ещё можешь приезжать ко мне в гости! Для тебя у нас всегда найдется место на мягком. Глубокий шок на лице сестры медленно сменился осознанием масштабов происходящего, а затем её губы растянулись в поистине дьявольской, предвкушающей и пугающей ухмылке, от которой у меня по спине пробежал неприятный холодок. — О-о-о! Совместная жизнь! Под одной крышей! Только вдвоем, днем и ночью, без присмотра взрослых! Мой непутевый братец наконец-то решил стать настоящим мужчиной! — радостно, на грани истерики завопила она на всю квартиру, подскакивая ко мне и больно тыкая указательным пальцем мне под ребра. — Одобряю! Целиком, полностью и безоговорочно одобряю этот смелый шаг навстречу взрослой жизни! Но, матерь божья, Масачика, если твоя ненаглядная, кристально чистая русокосая богиня увидит то, что лежит у меня в шкафах и спрятано под кроватью, твоей репутации идеального парня придет мгновенный, бесславный конец! Нам нужно срочно, сию же секунду спасать твою личную жизнь и будущее! Аяно, код красный! Операция "Невинный старший брат" начинается прямо сейчас! Никакой пощады компромату! Мы втроем, словно элитный отряд спецназа на зачистке территории от биологической угрозы, ворвались в её комнату и начали экстренную, безжалостную операцию по устранению улик. Мы лихорадочно прятали в плотные картонные коробки, намертво заклеивая их двойным слоем армированного скотча, и задвигали на самые верхние, недосягаемые полки шкафов всё, что отаку-душа Юки успела накопить в этих стенах за время своих регулярных визитов. В ход пошли огромные стопки сомнительной манги с весьма пикантными, анатомически невозможными обложками; дорогие коллекционные фигурки девочек-волшебниц в откровенно компрометирующих позах, вызывающих вопросы к создателям; парочка дакимакур, на принты которых я старался даже не смотреть, чтобы не травмировать свою хрупкую психику; и горы прочего, весьма специфического мерча. Аяно действовала с ледяным профессионализмом и скоростью агента по зачистке мест преступлений, методично освобождая ящики. Приведя комнату в более-менее приличный, нейтральный вид, готовый к заезду девушки, я смахнул холодный пот со лба, оставил девчонок заканчивать влажную уборку и выносить мусор, а сам, на ходу схватив куртку, помчался к Але. В просторной, роскошной квартире семьи Куджо царил управляемый, но всё же весьма заметный хаос. Повсюду стояли раскрытые картонные коробки разных размеров, валялись мотки скотча, шуршащая упаковочная пленка, шла суета масштабных сборов к длительному отъезду. Маша встретила меня в коридоре. На её лице играла теплая, очень понимающая и слегка лукавая улыбка. Она, не задавая абсолютно никаких лишних вопросов и не комментируя мой запыхавшийся вид, молча проводила меня к комнате сестры. Аля тоже активно и сосредоточенно собирала вещи. Но если её родители в соседних комнатах паковали огромные чемоданы для длительного перелета в Россию, то она собиралась для переезда на несколько кварталов, в мою скромную квартиру. Она стояла посреди комнаты, окруженная горами аккуратно сложенной одежды, и с очень серьезным, задумчивым видом, прикусив губу, решала, что из любимых платьев, юбок и свитеров взять с собой в мой скромный гардероб шкаф, а что можно смело догрузить в коробки родителей для отправки на склад. Заметив меня в дверях, она вздрогнула от неожиданности, тихо охнула, выронила из рук какую-то легкую кружевную кофточку, моментально густо покраснела и очень мило, смущенно поздоровалась, нервно теребя край своей домашней юбки. Маша, наблюдавшая за этой сценой, тихо, по-доброму хмыкнула себе под нос, улыбнулась и, тактично прикрыв за собой дверь, оставила нас наедине. Я подошел к Але, осторожно обошел разбросанные по полу вещи, чтобы не наступить на что-нибудь хрупкое, и мягко, со спины обнял её, зарываясь носом в её пушистые, мягкие светлые волосы. Они, одуряюще, успокаивающе пахли ванилью и спелыми яблоками. На несколько минут мы просто замерли, закрыв глаза и наслаждаясь теплом и близостью друг друга посреди этого суетливого коробочного хаоса. Я слушал её ровное, постепенно успокаивающееся дыхание, чувствовал, как расслабляются её напряженные плечи под моими руками. Мы тихо, почти шепотом, словно боясь спугнуть момент, переговаривались о предстоящих бытовых хлопотах, о том, какие продукты нам нужно будет купить в супермаркете в первую очередь, какие у кого пищевые привычки и аллергии, и о том, как странно, совершенно нереально и до приятной дрожи волнительно всё это ощущается. Мы — подростки, которые собираются жить вместе. Это казалось сном. Но эту уютную, пропитанную нежностью и предвкушением идиллию прервал резкий, требовательный стук в дверь. В комнату, не дожидаясь нашего ответа, деловито заглянула Акеми-сан. — Вещи практически собраны, вскоре здесь всё будет закончено, — сухим, деловым тоном сообщила она, окинув критическим взглядом стоящие у стены чемоданы Али, а затем перевела серьезный, пронзительный взгляд на меня. Её глаза сузились. — Но, Масачика-кун. Ты помнишь о нашем уговоре? Ты должен выполнить последнее условие. Я жду прямого, недвусмысленного и лично озвученного одобрения твоей матери. Без него Алиса никуда не поедет, договор аннулируется, и вопрос будет закрыт. — Я получу его завтра утром. Я даю вам слово Суо, — тяжело вздохнув, но твердо и прямо глядя ей в глаза, ответил я. — Но я должен вас предупредить, Акеми-сан, чтобы потом не было неприятных сюрпризов. Как только об этом факте узнает моя мать, скорее всего, очень скоро, по своим каналам, информация дойдет и до ушей деда. А для Генсея наши отношения — это далеко не только трогательные подростковые чувства и романтика. Это политика клана, новые рычаги давления, возможный союз и репутация семьи. Он непременно свяжется с вами и Михаилом Марковичем лично, чтобы выяснить, какую именно политическую игру вы ведете и на что рассчитываете. Он не оставит это просто так, он будет копать. — Это уже дела взрослых, — абсолютно спокойно, даже с легкой долей высокомерного пренебрежения отмахнулась Акеми-сан, идеальным жестом поправляя свою прическу. Угроза со стороны главы клана Суо её, казалось, совершенно не впечатлила. — Тебе совершенно не стоит об этом беспокоиться, Масачика-кун. Сосредоточься на учебе и Алисе. Мы сами с ним разберемся, если он решит сунуть свой нос не в свое дело. Ты просто выполни свою часть уговора и принеси мне согласие матери. Поблагодарив её за твердость и неожиданную поддержку, я нежно поцеловал Алю в висок, пообещав, что всё будет хорошо, попрощался с ней до завтрашнего утра и отправился домой. Остаток этого сумасшедшего дня я провел в шумной компании Юки и Аяно. Мы решили отбросить все сложные политические интриги, нависшие над нами семейные драмы, грядущие колоссальные перемены в моей жизни и просто насладиться моментом здесь и сейчас. Мы заказали огромную, неприлично жирную и острую пиццу с двойным сыром, завалились на диван в гостиной и до самой глубокой ночи смотрели самое глупое комедийное аниме, какое только смогли найти, громко смеясь над плохими шутками, кидаясь друг в друга подушками, дурачась и подкалывая друг друга. Это был идеальный, беззаботный вечер, совсем как в старые добрые времена, когда мир казался намного проще, а самой большой проблемой было то, кто съест последний кусок пиццы. Утром следующего дня, уже стоя на пороге моей квартиры с перекинутой через плечо сумкой, готовая возвращаться в строгое поместье, Юки вдруг перестала улыбаться и стала непривычно, пугающе серьезной. — Я искренне рада за тебя, Масачика, — очень мягко, с настоящей, глубокой сестринской любовью сказала она. Она подошла ближе и заботливо, почти по-матерински, поправила воротник моей мятой домашней футболки. В её глазах блеснула непрошеная влага, которую она быстро сморгнула. — Ты заслужил это счастье. После всего, через что ты прошел, правда заслужил. Береги её. Она — сокровище. Затем секундная слабость прошла, и привычная, ехидная Юки взяла верх над сентиментальностью: её глаза хитро и опасно блеснули, губы растянулись в знакомой, издевательской улыбке. — Только смотри, не сломай там ничего от избытка внезапно нахлынувших чувств и неконтролируемых гормонов! А то стены в этом многоквартирном доме почти картонные, соседи всё услышат и вызовут полицию нравов! Отпустив эту откровенно похабную шутку и звонко, заливисто рассмеявшись над тем, как я лишь обреченно закатил глаза, она схватила за руку пунцовую, не знающую куда деть глаза от стыда Аяно, и они быстро покинули квартиру. Дверь захлопнулась, оставив меня наедине с моими мыслями и надвигающейся реальностью. Оставшись в звенящей, оглушительной тишине совершенно пустой квартиры, я прошел на кухню, налил себе полный стакан ледяной воды, выпил его залпом, чтобы унять дрожь в руках, достал телефон и, собрав всю свою волю в кулак, набрал номер матери. Поначалу диалог шел очень, очень натянуто. Я буквально физически чувствовал её настороженность и напряжение через телефонную трубку. Она отвечала короткими, сухими фразами, ожидая подвоха или очередной неприятной новости. Но когда я собрался с духом и честно, без утайки объяснил всю суть происходящего: про длительный отъезд семьи Куджо в Россию по делам, про то, что Аля наотрез отказывается уезжать и бросать Студенческий совет ради переезда, и про то, что она будет временно жить со мной под одной крышей в моей квартире, мама резко, прерывисто охнула. По её голосу было слышко насколько сильно она удивлена этой новостью. Тишина в трубке давила, но я не хотел торопить её, давая ей время на осознание происходящего. А затем тихо добавил наконец то, зачем я ей звонил. — В общем, я просто хотел убедиться, что ты не против этого. Для Алиных родителей это тоже важно. Наконец глубоко вздохнув, она заговорила: — Я не имею морального права... да и, честно говоря, не хочу тебе препятствовать, Масачика, — тихо, но с какой-то новой, совершенно незнакомой мне внутренней твердостью сказала она. Её голос больше не дрожал. — Я слишком долго была в стороне от твоей жизни. Я по собственной воле потеряла право указывать тебе, как жить и кого любить. Если ты абсолютно уверен в своем решении, если ты действительно готов нести полную ответственность за эту девочку, за её комфорт, безопасность и репутацию... я даю свое согласие. Я поддержу тебя. — Спасибо, мам. Искренне, от всего сердца спасибо, — сдавленно выдохнул я, чувствуя, как защипало в носу. С моих напряженных плеч словно свалилась многотонная бетонная плита, дышать стало удивительно легко и свободно. — И... если можно, мам. Постарайся пока скрыть этот факт от деда. Хотя бы на первое время, пока мы не уладим совместный быт и не привыкнем друг к другу. Я не хочу, чтобы он вмешивался сейчас. Она без малейших колебаний согласилась хранить мой секрет. Повесив трубку, я бросил телефон на стол и медленно оглядел пустую гостиную. Всё. Рубикон пройден. Мосты сожжены. Обратного пути нет. Начался день тотальной моральной и физической подготовки к настоящей «семейной жизни». Мой мозг работал на пределе возможностей, словно перегретый суперкомпьютер, просчитывая сотни сценариев. Я ходил из угла в угол, нервно кусая губы, раздумывая обо всем на свете: о графике готовки, о распределении расходов на продукты из моего весьма скромного личного бюджета, о том, что мне нужно срочно купить дополнительную посуду, новые мягкие полотенца, освободить как минимум половину полок в ванной комнате для её баночек и купить ей нормальные, уютные домашние тапочки. И, конечно же, больше всего я думал о самой ванной. Я вдруг с кристальной, пугающей ясностью и нарастающим, липким ужасом осознал, на что именно я добровольно подписался. Теперь мне явно будет невероятно, дьявольски тяжело держать свои естественные мужские желания и бушующие подростковые гормоны в узде. Я буду видеть её в пижаме каждый вечер перед сном, когда мы будем желать друг другу спокойной ночи. Я буду видеть её рано утром, на моей кухне, заспанную, очаровательно растрепанную, сонно трущую глаза кулачками и бесконечно милую. Я буду видеть её сразу после ванны, с влажными, прилипшими к нежной шее волосами, с раскрасневшимися от горячей воды щеками и умопомрачительным запахом её любимого геля для душа... Мои мысли стремительно улетели в такие опасные дебри жгучих фантазий, что я с головой погрузился в них, пытаясь представить каждую деталь, и даже не заметил, как от крайнего морального истощения и перенапряжения заснул прямо на диване в гостиной, так и не дойдя до своей кровати. Проснувшись на рассвете, я первым делом попытался выбить из головы всю эту дурь с помощью максимально интенсивной, изматывающей пробежки по холодному, пустынному утреннему парку. Легкие горели от холодного воздуха, мышцы ныли, но это действительно помогло очистить разум. Вернувшись домой и приняв ледяной душ, чтобы окончательно остудить пыл, я отправился в ближайший крупный супермаркет наполнять свой пустующий холодильник. Я ходил между длинными рядами с тележкой, придирчиво и тщательно, как заправский шеф-повар, выбирая свежие овощи, отборное мясо и фрукты, принюхиваясь к зелени, стараясь брать только самое лучшее и качественное. Параллельно я мысленно составлял подробное, изысканное меню на ближайшие несколько дней, чтобы с порога поразить её своими кулинарными навыками и доказать, что я отличный, надежный хозяин, с которым не пропадешь. В какой-то момент, уже направляясь к кассам самообслуживания с полной тележкой, мой взгляд непроизвольно зацепился за небольшую, неприметную стойку у самого терминала. Полка с презервативами. Я замер как вкопанный, словно наткнулся на ядовитую змею в траве. Сердце предательски ускорило ритм, забив в груди тревожную, глухую дробь, отдающуюся в ушах. Разум холодным, логичным тоном кричал, что это абсолютно необходимая, базовая предосторожность для двух влюбленных подростков, собирающихся жить под одной крышей без присмотра, но тело сковал первобытный, парализующий стыд. «Нет, — в панике подумал я, быстро отворачиваясь, чувствуя, как невыносимо горят уши, и делая вид, что меня очень, просто жизненно интересует подробный состав мятной жевательной резинки на соседней полке. — Здесь кассирша меня прекрасно знает в лицо, я тут часто закупаюсь. Если она увидит меня с этим... я со стыда сквозь землю провалюсь. Их лучше покупать там, где меня точно никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не видел». Разобрав пакеты с едой, я, натянув бейсболку пониже на глаза, подняв воротник куртки, отправился на долгую прогулку в совершенно другой, отдаленный спальный район города, находящийся в четырёх остановках от моего дома. Зайдя в маленькую, тускло освещенную и безлюдную аптеку, я взял корзинку и, исключительно для конспирации, накидал туда зубную пасту, какие-то случайные упаковки с витамином С, большую упаковку бактерицидных пластырей, и только потом, с каменным лицом тайного агента на смертельно опасном, секретном задании, быстрым, воровским движением смахнул туда же заветную картонную упаковку. Расплатившись на кассе, нервно комкая купюры и стараясь ни при каких обстоятельствах не смотреть в глаза пожилому кассиру, пробивавшему чек, я спокойно выдохнул только оказавшись на свежем воздухе. Вернувшись домой, я надежно спрятал покупку в самый дальний, потайной ящик своего рабочего стола, подальше от чужих глаз. Поздно вечером экран телефона, лежащего на столе, ярко вспыхнул. Короткое, лаконичное сообщение от Али заставило мое сердце пропустить удар и забиться где-то в горле: «Мы готовы. Утром приедем». Утром раздался короткий, требовательный звонок в дверь. Я судорожно пригладил волосы перед зеркалом в прихожей, одернул чистую футболку и открыл дверь. На пороге моей квартиры стояли: Аля в легком весеннем пальто, нервно теребящая тонкий ремешок сумочки; строго выглядящая, безупречно собранная Акеми-сан и возвышающийся над ними обеими, словно каменная скала, Михаил Маркович. Я сразу же, стараясь быть максимально вежливым, учтивым и гостеприимным хозяином, пригласил их пройти в светлую гостиную, предложив свежезаваренный чай, кофе или прохладительные напитки с дороги, но Акеми-сан деловито подняла руку, прерывая мои попытки быть гостеприимным. — Оставим эти пустые светские любезности, Кудзё-кун. У нас критически мало времени. Мы можем переходить сразу к главному делу, ради которого мы здесь? Я молча кивнул, прекрасно понимая, чего она ждет и что оттягивать неизбежное нет смысла. Достав телефон из кармана, я набрал номер мамы, включил громкую связь на максимум, положил аппарат в центр столика и, когда она ответила после второго гудка, уважительным жестом предложил Акеми-сан говорить. Разговор между двумя матерями был предельно коротким, сухим и сугубо по существу дела, без лишних эмоций. Мама четко и ясно подтвердила, что в курсе сложившейся ситуации, знает о переезде Али ко мне и не имеет абсолютно никаких возражений против нашего совместного проживания. Последнее условие было выполнено официально. Пока матери обменивались финальными дежурными фразами вежливости, родители Али решили лично, своими собственными глазами осмотреть её будущую комнату (которая еще вчера была святилищем аниме-царства Юки). Заглянув внутрь светлой спальни, они заметно удивились, увидев свежезастеленную, идеально подготовленную кровать, аккуратно расставленную мебель, пустые, протертые от пыли полки, ожидающие вещей их дочери, и полное, абсолютное отсутствие каких-либо моих личных вещей. — Надо же, они действительно собираются жить в разных комнатах, — искренне, с ноткой нескрываемого недоверия удивленно пробормотала Акеми-сан, обводя комнату цепким взглядом ревизора. А затем, слегка подавшись к высокому мужу, едва слышно, но в звенящей утренней тишине квартиры так, что я всё равно разобрал каждое слово, шепнула: — Впрочем... долго они так по разным углам не проживут. Это лишь вопрос времени. После дотошного осмотра квартиры, проверки надежности замков на окнах и легкого, слегка неловкого перекуса на кухне, во время которого мы в основном молчали, родители засобирались к выходу. На прощание Акеми-сан задержалась у самого порога, достала из недр своей дизайнерской сумки и протянула озадаченной Але небольшой подарочный пакет. В её всегда холодном, отстраненном голосе впервые проскользнули слегка взволнованные, настоящие, искренние материнские нотки тревоги и заботы. — Держи, Алиса, тебе это, пригодится, — строго сказала она, заботливо поправляя воротник пальто и заглядывая дочери глубоко в глаза. — И смотрите оба... умоляю вас, ради бога, не натворите тут непоправимых глупостей и дел, о которых потом будете горько жалеть всю оставшуюся жизнь. Включайте голову. Михаил Маркович же тяжело, всем своим массивным корпусом повернулся ко мне. Его взгляд был темным, подавляющим, от него веяло безоговорочным авторитетом сильного человека, не терпящего никаких возражений. — Позаботься о моей дочери, Масачика-кун. Упадет с её головы хоть один волос, прольется хоть одна слеза по твоей вине — я с тебя шкуру спущу и заставлю пожалеть о том дне, когда ты родился, — твердым, слегка грубоватым, лишенным всякого дипломатического такта, но полным безграничной отцовской любви голосом произнес он, протягивая мне широкую, мозолистую ладонь. Я ответил таким же крепким, уверенным мужским рукопожатием, не дрогнув, прямо и честно глядя в его суровые глаза. Я не боялся его угроз, потому что был абсолютно согласен с каждым его словом. Я сам не простил бы себе, если бы ей было плохо. Как только тяжелая входная дверь за ними наконец закрылась и дважды щелкнул металлический замок, окончательно отрезая нас от внешнего мира и их контроля, Аля, сгорая от непреодолимого девичьего любопытства, тут же нетерпеливо заглянула в подарочный пакет матери, видимо, ожидая увидеть там новый парфюм, дорогую косметику или на худой конец деньги на карманные расходы. И тут же громко и неожиданно поперхнулась воздухом, выронив пакет на пол. Её изящное лицо за долю секунды залила густая, пунцовая краска стыда, вспыхнув от изящной шеи до самых кончиков ушей. Из перевернутого пакета, действительно среди какой-то дорогой косметики, на пол вывалилась огромная пачка презервативов известного бренда. — Мама!! Какого черта?! — возмущенно, срываясь на ультразвук, пискнула она. Аля в панике отпрыгнула назад, пытаясь отбросить злосчастный пакет ногой куда подальше под диван, словно он обжигал её или таил в себе радиацию. — Как родная мать вообще может дарить такие вещи?! О чем она думала?! Боже мой, какой позор! Как мне теперь смотреть ей в глаза?! Я просто не выдержал. Чудовищное напряжение последних сумасшедших дней, сковывающий страх перед её родителями, бессонница, усталость — всё это отпустило меня в одну секунду, и я громко, до слез в уголках глаз, от души рассмеялся, глядя на её пылающее лицо и комичную, очаровательную панику. Я сделал шаг к ней, притянул её брыкающуюся, возмущенную фигуру к себе и крепко, надежно обнял, прижав к груди, пока она не успокоилась, яростно и быстро бормоча какие-то очень сложные, слова на богатом русском языке, уткнувшись мне в грудь, чтобы надежно спрятать свое красное лицо от моего смеющегося взгляда. Когда волна смущения немного улеглось и мой смех стих, в квартире повисла густая, осязаемая тишина. Мы стояли посреди гостиной, не размыкая объятий, чувствуя тепло тел сквозь одежду, слушая, как громко и размеренно тикают настенные часы. В этот момент я внезапно и очень остро осознал ту простую, но шокирующую истину, что остались в этом замкнутом пространстве совершенно одни. Надолго. Никаких строгих родителей за стеной, никаких хитрых младших сестер, готовых ворваться без стука. Только мы двое. Началась настоящая, взрослая жизнь. — Ну... что хочешь сделать? — спросил я, разрывая тишину и стараясь звучать максимально непринужденно и обыденно, хотя мой голос слегка предательски дрогнул, выдавая затаенное волнение. — Может, просто... позанимаемся? — неуверенно, сбиваясь и глядя куда-то мне в ключицу, предложила Аля, поспешно отстраняясь от меня и указывая дрожащим, тонким пальцем на свою школьную сумку. — Я специально не убирала сумку далеко. Новый учебный год будет очень интенсивным. Нам нельзя расслабляться, мы же теперь будем управлять студсоветом. Я улыбнулся и послушно кивнул, хотя мне меньше всего в жизни хотелось сейчас смотреть в скучный учебник. Но это было самое безопасное, самое рациональное решение, чтобы сбросить нависшую сексуальную и эмоциональную неловкость. Мы сели за стол рядом друг с другом, открыли учебники, аккуратно разложили тетради и пеналы, но, честно говоря, ни одна сложная математическая формула или историческая дата в этот час так и не усвоилась в моей перегретой голове. Мы то и дело украдкой переглядывались поверх страниц, случайно, но так обжигающе касались друг друга локтями или коленями под столом, вздрагивали от этих мимолетных прикосновений и смущенно, с глупыми, счастливыми улыбками, поспешно отводили взгляды обратно в сухой текст. Мы вместе, стоя бок о бок на кухне, пообедали тем легким, ароматным супом, что я успел приготовить еще ранним утром, после чего Аля на несколько часов скрылась у себя за плотно закрытой дверью, с головой уйдя в процесс: разбирая тяжелые чемоданы, аккуратно раскладывая одежду по пустым полкам шкафа и создавая свой собственный, девичий уют на моей холостяцкой территории. Вечером, после совместно приготовленного ужина — когда мы стояли плечом к плечу, вместе резали овощи для салата и то и дело, будто случайно, сталкивались бедрами у тесной плиты, обмениваясь смешками — мы сели за убранный стол в гостиной. Настало время обсудить негласные правила нашей совместной жизни. Это был немного смущающий, похожий на серьезные деловые переговоры двух взрослых людей, но крайне важный этап, без которого мы бы просто поубивали друг друга в быту через неделю. Сначала мы долго, с весомыми аргументами и яростными контраргументами, спорили о готовке еды. Я упрямо настаивал, что готовить на постоянной основе должен исключительно я, так как давно привык жить один, прекрасно, до мелочей знаю свою кухню, умею экономить продукты и справляюсь с нарезкой и жаркой легко и быстро. Аля категорически не соглашалась с таким унизительным, по её мнению, положением дел, гордо скрестив руки на груди, мило надув щеки и безапелляционно утверждая, что не собирается сидеть у меня на шее, быть просто красивым, бесполезным приложением к квартире и питаться за мой счет. В итоге, после жарких дебатов, мы сошлись на устраивающем обоих компромиссе: готовить мы будем вместе, по очереди распределяя обязанности (кто-то режет, кто-то жарит), а закупка продуктов будет осуществляться строго пополам из общего бюджета. Как оказалось ей выделили на этот период не мало карманных средств. Вопрос с ванной я, как самый сложный, интимный и взрывоопасный, намеренно оставил напоследок. — И еще кое-что, пожалуй, самое важное, — начал я, сглатывая подступивший ком в горле и чувствуя, как щеки начинают предательски, жарко гореть, а пульс учащается, гулко отдаваясь в висках. — Очередность в ванной комнате. Ты должна принимать её после меня. Всегда. Без каких-либо исключений и обсуждений. — Почему это? — искренне удивленно, с явной ноткой возмущения и вызова вскинула светлые брови Аля. Я попытался разъяснить свою позицию максимально логично, спокойно и уверенно, хотя густая, выдающая меня с головой краска стыда на моем лице говорила об обратном. Я пытался объяснить ей, мучительно подбирая аккуратные и пристойные слова, избегая прямых формулировок, что если она пойдет в душ первой, то наша небольшая, плохо проветриваемая ванная комната надолго наполнится сладким запахом её шампуня и ни с чем не сравнимым запахом её самой. И что заходить туда сразу после неё, погружаться в эту теплую, влажную, насквозь пропитанную ею и невероятно интимную атмосферу — это слишком серьезное, почти невыполнимое испытание для моей мужской силы воли, которая и так трещит по швам от одного её присутствия в соседней комнате. Видя меня таким смущенным, краснеющим, запинающимся и предельно уязвимым, Аля не удержалась. В ней мгновенно, как по щелчку невидимых пальцев, проснулись её фирменные, дьявольские дразнящие порывы. Она, лукаво улыбаясь уголками губ, подалась вперед, опираясь локтями о стол и подперев подбородок руками, сокращая дистанцию. Её голубые, бездонные глаза хитро и опасно блеснули, когда она начала подкалывать меня, намеренно понизив голос до интимного, бархатного шепота и проверяя мои границы на прочность, спрашивая с невинным видом, неужели у хваленого, невозмутимого Кудзё Масачики совсем нет выдержки перед какой-то там пустой ванной. Она совершенно не ожидала, что в такой закрытой, интимной домашней атмосфере, где нас никто не может прервать, где нет ни школьных звонков, ни бдительных сестер, в момент, когда ей больше не надо никуда спешить из моей квартиры, её поддразнивания окажут слишком сильный, детонирующий эффект. Моя выдержка дала огромную трещину, а затем и вовсе разлетелась вдребезги мелкими осколками. Повинуясь первобытному инстинкту, я поднялся из-за стола и шагнул к ней. Мягко, но непреклонно перехватив её запястья, я подался вперед, вжимая Алю спиной в мягкую обивку дивана. Я наклонился так близко, что наше прерывистое, горячие дыхание смешались в одно целое, и наглядно показал в действии, глядя прямо в её расширившиеся от шока синие глаза, как именно я могу «сорваться», если меня слишком сильно, долго и самоуверенно провоцировать на моей же территории. Её глаза широко распахнулись от искреннего удивления и легкого, девичьего испуга, который, впрочем, мгновенно сменился чем-то совершенно другим, более глубоким, темным и волнительным. Уже через секунду, почувствовав жар моего тела, прижатого к её, и непреклонную, не терпящую возражений решимость в моем взгляде, она перестала даже пытаться сопротивляться. Она тихо, прерывисто выдохнула мое имя, сама подалась навстречу, нежно обнимая меня за шею, и полностью отдаваясь этой тягучей, дурманящей атмосфере желания, охватившей нас обоих с головой и стирающей все границы. В ту ночь все наши строгие, благоразумные договоренности о раздельных комнатах, правилах приличия и графиках посещения ванной потерпели сокрушительный, но такой желанный и неотвратимый крах. Впервые в стенах этой скромной квартиры, окончательно отбросив все страхи, навязанные сомнения и детское смущение, мы заснули вместе, крепко обнявшись, сплетясь ногами под одним одеялом в моей постели, в тишине слушая, как в унисон бьются наши сердца.