Часть 1

Говорили, что джинн был прекрасен так, будто красота его была сделана из чужих желаний. Он приходил не в лампе и не в бутылке — приходил в шелковом сердце ночи, в отражении витрины, в дыхании свечи. Его глаза были глубокие, как колодец забытых имен, улыбка — такая, что можно было поверить в невозможное и растоптать здравый смысл в ладони. Он исполнял три желания. Три — ровно три, ничего меньше и ничего больше. Сначала дарил то, о чём просили: голос певице, который вскрывал сердца; дом и световое окно — для девушки, что устала от тесноты; письмо, которое вернуло бы отца, ушедшего в далёкий порт. Желания сбывались так легко, будто сам мир соглашался выполнить просьбу и даже радовался. Но потом, через пару лун, прощай, — говорили старики, и в их голосах скользила усталая тревога. После исполнения третьего желания джинн снимал с той, кто пожелала, нечто другое: душу. Не в клетке и не навеки — скорее как мост, который он перешагивал и оставлял за спиной. Девушки гасли, словно свечи, и вместо их смеха в доме оставалась только теплая пустота и память, пахнущая сахаром и лавандой. Почему его жертвами всегда были девушки — никто толком не объяснял. Некоторые говорили, что красавец-джинн питается не полом или плотью, а словами, которые сами по себе бывают женского рода: надежда, ожидание, прощение. Другие шептали, что женские желания — самые искренние, самые яркие, и потому они сильнее притягивают сущность, которая выросла на желании. Кто-то видел в этом наказание: за каждую попытку вырваться, за каждую мечту о другом мире — плата. Были и жалкие попытки защититься. Матроны вешали над дверьми обереги, водили круги соли, водили девушек в церковь под присмотром. Но джинн не входил через замки и не просачивался через окна. Он стоял в зеркале и в слове, которое шептали в ночи сами девушки, наблюдая, как желание превращается в обещание. Он не ломал жизнь; он мягко вынимал из нее то самое стремление, что делало её живой. Среди тех, кого он коснулся, был младший портной по имени Аня. Она жила в комнате над прачечной, шила одёжки, чтобы выжить, и тайно мечтала о том, чтобы её одежда увидел весь город. Однажды к ней в окно забрел он — под видом странствующего покровителя, под видом человека, который слышит ткань, понимает нить. "Скажи одно желание", — прошептал он, и её голос, весь покрытый швом и цветком, стал певучим, — и через неделю её платья носили на ярмарке. Три желания прошли быстро, как строчки, что она писала на футлярах для пуговиц. На третий раз она попросила о том, чтобы никогда больше не нуждаться в деньгах — и наутро комната её была пуста. Её соседки говорили, что Аня стала как дым: никто не мог поймать ни голоса, ни образа. Была ученица-астрономка — Лена. Она хотела одно: увидеть место, где звезды танцуют по-иному. Джинн дал ей ночь, когда небо сошлось с землёй, и она посмотрела сквозь звёздный дождь. Третье её желание было жестом отчаянной юности: чтобы отец, сидевший в тумане прошлого, увидел, как она смотрит в небо. Желание исполнилось, а утром все, кто знал Лену, нашли на её столе открытую тетрадь — заполненную рисунками комет — и пустое поле её биографии. И так продолжалось. Истории обрывались, как нити, и в каждой из них оставалось одно и то же: три желания, сияние, затем тишина. Люди стали осторожней. Матери отнимали у дочерей кошельки, физически отдергивали от зеркал, закрывали ладони, когда девушка хотела прошептать желания в сумраке. Но почему-то в реке слухов всегда возвращался один и тот же звук: девушки нашли друг в друге смелость, и потому шли к нему. Однажды в городке появилась женщина по имени Марта, уже не девица и не молода, а именно та, в которой застыло горькое понимание жизни. Она видела, как отбирали голос подруги, как пустели дома, и решила: лучше знать, почему так, чем продолжать прятаться от тени. Она не пришла к джинну с просьбами о славе или любви. Она пришла с вопросом. Он встретил её в витрине, в отколе окна. "Три желания?" — улыбнулся он, цвета которой было достаточно, чтобы растопить лёд. "Я не прошу", — ответила она. "Я хочу знать, почему ты берёшь их. Почему всегда девушек?" Джинн на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула ненавистная печаль: да, он был прекрасен, но и прекрасность таила в себе тоску. "Они приходят с прозрачностью в груди", — сказал он наконец. "Свет у них ярче, и он легче отдать. Я — коллекционер света. Когда я беру его, оно перестаёт мучить, а я — продолжаю существовать." "Но ты мучаешь и тех, кто остаётся", — сказала Марта. "Ты отнимаешь не только свет, но и право на жизнь." "Право..." Джинн прошептал это слово, как ироническую мелодию. "Я не отбираю право. Я беру цену. За каждый подарок — плата. За каждый мир, который я дарю, я беру отблеск его души. Так устроен баланс." Марта смотрела на него и видела не только хищника, но и одиночество века. Ей стало вдруг жалко чудовище, которое питалось светом девушек, как раньше питалось надеждой. Она шла прочь, не желая быть следующей, но и не желая лгать себе: мир редко отдает ничего без цены. Время от времени в городе слышались рассказы о том, что однажды кто-то сумел обмануть джинна: девушка попросила не для себя, а для всех — и плата, якобы, была равна. Может быть, это была утка на ветру. Может быть, ещё одна попытка оправдать потерю. Кто-то говорил, что джинна однажды поймали в зеркало, и его красота разбилась на тысячи осколков, и в каждом из них застряли голоса тех, кого он забрал. Но чаще всего истории заканчивались так: шепот желания, золотой свет, и затем пустота. И матроны всё так же повторяли дочерям старую молитву: не верь обещаниям, которые дают то, за что придется заплатить тем, что не вернуть. Хоть джинн и был прекрасен — его красота больше напоминала ловушку, чем дар. И в большинстве рассказов, которые передавались у огня, звучал тот самый урок: не каждое исполнившееся желание стоит того, чтобы его выписывать на своей коже. Ведь иногда за свет платить приходится тем, кем ты являешься.