Глава 10. — Гордость.

Воздух спёртый, густой, пахнет сырой землёй, ржавчиной и тишиной, которая въелась в стены. Не тишиной — отсутствием звука, а тишиной забвения. Её нарушал только прерывистый, хрипящий вдох. Саша пришёл в сознание рывком, отчаянно вдохнув через нос. Рот был затянут широким, грубым скотчем, лямки которого впились в кожу щёк и ушли в волосы. Боль от связанных за спиной рук стала фоновой, постоянной, как гул в ушах. Он не знал, сколько прошло времени. Часы, сутки, вечность? Время здесь, в этом каменном мешке, растеклось, как лужа, потеряв форму. Лишь смена циклов: бесконечная, удушающая тьма, и тусклый жёлтый свет от единственной лампочки под потолком, которая загоралась на несколько часов, будто кто-то сверху включал её по расписанию. В животе скручивало не голодной судорогой — это чувство прошло. Теперь там была пустота, холодная и бездонная. Губы потрескались, язык прилип к нёбу, будто обтянутым наждачной бумагой. Мысли плыли медленно, вязко. Скрип шагов наверху. Сердце Саши, казавшееся до этого комком холодного пепла, с силой ударило в ребра. Адреналин, острый и горький, пронзил всё тело. Он непроизвольно вжался в холодную стену за спиной, хотя отодвинуться было некуда. Шаги — тяжёлые, неспешные — спустились по лестнице. Ключ лязгнул в замке, дверь с противным скрипом отворилась. В проёме возник силуэт. — Пить будешь, — сказал Ака. Голос был глухой, без интонации, как звук из-под земли. Саша замер, лишь глаза, широко раскрытые, следили за каждым движением. Ака подошёл, потянулся к его лицу. — Пей, — повторил Ака, отступив к бутылке. Инстинктивно Саша дёрнулся, пытаясь отклониться. Сильная, жилистая рука грубо схватила его за волосы, прижала голову к стене. Второй рукой Ака быстрым, резким движением отодрал скотч от губ. Боль была острой, обжигающей, на глазах выступили слёзы. Воздух хлынул в пересохший рот, он вылакал все до дна. — Ладно, — коротко бросил Ака. Он подошёл, забрал пустую кружку. Даже не взглянул на Сашу, который замер на полу. Потом его пальцы снова впились в волосы Саши, грубо притянули голову, и с лёгким шипящим звуком свежий кусок скотча лег на ещё влажные губы, снова запечатывая крик, вопрос, мольбу. Шаги поднялись по лестнице. Ключ повернулся в замке. Свет погас. Ака вышел из подполья, захлопнув за собой тяжелую, обитую железом дверь. Он поднялся по бетонным ступеням в гараж, потянулся и сделал глубокий вдох. Утренний воздух был прохладным, почти свежим после подвальной духоты. Он сел в машину, завёл двигатель. Ровный гул мотора успокаивал нервы. Именно в этот момент зазвонил телефон. На экране — Лейла. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он нажал на громкую связь, выезжая из гаража на пустынную проселочную дорогу. — Алло? — Привет, это я. — Голос Лейлы был таким же лёгким и музыкальным, как он помнил. — Ты за рулём? — Да. Только выехал. — Как дела? — спросила она с искренним участием. «Как дела?» В голове пронеслись картинки: тёмный подвал, связанная фигура на полу, пустая пластиковая бутылка. Рутинная работа. — Всё нормально, — его собственный голос прозвучал ровно, даже тепло. — Дел было много, задержался. Немного помедлив, сказал. — Соскучилась? Он слышал, как она смеётся по-девичьи, чуть смущённо. — Может быть... Слушай, Если ты не устал, может, заедешь? В его груди что-то ёкнуло — неожиданное, почти забытое чувство предвкушения, простой человеческой радости. Мир делился на две непересекающиеся реальности. — Через сорок минут буду. Он положил трубку и прибавил газу. Серый асфальт бежал навстречу под свет фар. Одна рука лежала на руле, пальцы другой слегка постукивали по обивке. Рассвет только-только размывал ночную синеву, когда Алия выехала из гаража. Утро было прохладным, стекла машины слегка запотели. Она включила подогрев и тихую, ненавязчивую музыку. Она не думала ни о чем глобальном. Мысли вертелись вокруг планов на день: «Приём с 9 до 2, потом консилиум по Вороновой, не забыть отправить анализы в лабораторию, заказать новые бланки...» Машина плавно закатилась на знакомое место на парковке у поликлиники. Она взяла сумку с папкой бумаг. Ключи звякнули в тишине пустого ещё коридора. Щелчок замка, открыла дверь, вошла и включила свет. Повесила пальто на вешалку, Подошла к окну и открыла форточку. Свежий утренний воздух ворвался в комнату, она глубоко вдохнула, глядя на просыпающийся двор больницы. Алия проводила своего первого пациента — лёгкой, ободряющей улыбкой и листком с новыми назначениями. — Пропейте курс, и на следующей неделе сделаем контрольный снимок, — сказала она, уже открывая дверь. — Спасибо, доктор, — кивнул девушка, и дверь кабинета мягко закрылась. Выдох. Первая точка в расписании. Она потянулась, чувствуя легкое напряжение в шее, и решила сразу сходить к медицинскому посту за бланками направлений и забрать свежие результаты анализов, которые должны были подвезти. Коридор поликлиники оживал. Слышался гул голосов, шаги, скрип колясок. Она прошла мимо очереди у кабинета УЗИ и свернула к сестринскому посту. Там, за стойкой, толпились две медсестры. Они говорили вполголоса, но с тем специфическим, приглушенно-взволнованным тоном, который сразу выдавал неслужебную тему. Алия потянулась к папке с бланками на полке за их спинами, и обрывки фраз долетели до неё. — ...четвертый день, я тебе говорю. Абсолютно ничего. — Может, в отпуск свалил? Срочно? — недоумевающе спросила та. — С какой стати? — фыркнула, понизив голос ещё сильнее, и Алия невольно замедлила движение. — Никто ничего не знает. Телефон не отвечает. Клава из регистратуры в ярости, у неё пол-больницы записано к нему на эту неделю. Люди ждут, а его нет. Алия замерла с папкой в руках, будто случайно изучая ярлык. Сердце почему-то сделало тихий, но отчётливый толчок. «К нему»? К кому? — Ну, Саша-то всегда был непредсказуемым, — вздохнула медсестра. и у Алии похолодело внутри. — Мог и сорваться куда. Но чтоб так, без предупреждения... Странно. Мысль ударила, как током. Не логическая цепочка, а внезапная, яркая вспышка — и все кусочки пазла, которых она даже не собирала, с треском встали на свои места. — Ну Илья. Она кивнула медсёстрам, которые, заметив её, мгновенно перешли на профессиональные улыбки и сменили тему, пошла обратно в свой кабинет. Но ритм дня был уже сбит. Руки сами потянулись к телефону. Она нашла его номер в рабочих контактах — Последний звонок был три дня назад. Она набрала. Длинные гудки. Никто не взял трубку. Адреналин, острый и солёный, ударил в виски. Все рациональные доводы — — разбились об эту гранитную уверенность, которая росла с каждой секундой. Это был он. Она чувствовала это нутром, той самой интуицией, которая часто подсказывала верный диагноз. — Аня, — её голос был неестественно ровным, когда она высунулась в коридор и поймала взгляд медсестры, — у меня срочный вызов. Семейное. Перенесите, пожалуйста, приём на после обеда. Всё, что сможете. Не слушая удивлённых возражений, она уже натягивала пальто, хватала сумку и ключи. Сердце колотилось где-то в горле. В голове стучала одна мысль: «Офис.» Дорога превратилась в размытое полотно. Она не помнила, как вела машину, как проскакивала на жёлтый, как парковалась на запрещённой территории. Её ноги сами понесли её через шикарный открытый холл с охраной. Вошла в Кабинет Ильи, дверь была приоткрыта. Алия толкнула её, не стуча. Он сидел за компьютером, разговаривая по телефону. На его лице — деловое, сосредоточенное выражение. Увидев её, он на секунду замер, и в его глазах промелькнуло что-то стремительное — удивление, тревога, а затем — привычная, натянутая маска спокойствия. — ...да, я тебе перезвоню через пять, — быстро сказал он в трубку и положил её. — Алия? Что случилось? — он встал, изображая озабоченность. — Ты бледная. Алия закрыла за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал как выстрел. Она подошла к его столу, упираясь ладонями в холодный стеклянный край, и посмотрела ему прямо в глаза. Голоса в горле не было. Она сглотнула и выдохнула: — Где Саша? Илья медленно сел обратно в кресло. Его лицо стало каменным. Маска сползла. — Что? — Не делай вид. Где он? Что ты с ним сделал? — Ты с ума сошла? — его голос был низким, опасным. — Какой Саша? Тот твой убогий знакомый? С чего ты взяла? — Он пропал. Четыре дня. — Алия говорила отрывисто, чувствуя, как её трясёт. — И ты спрашивал о нём. Ты знал. Ты всегда его ненавидел. — Это не я, Алия. — Он откинулся на спинку, сложив руки на груди. Поза полного контроля. — Ты строишь конспирологические теории на пустом месте. Может, он сам сбежал от своих долгов. Или с какой-нибудь... — он язвительно усмехнулся, — ...медсестричкой. — Да - да! — Поддакивал Шахид наливая себе чай. — Закрой рот, Шахид. — почти сразу перебила его Алия, после чего тот замолк. Она сделала шаг навстречу, нарушая его личное пространство. — Ты сейчас встанешь. Мы сядем в твою машину. И ты отвезешь меня к нему. Прямо сейчас. И на моих глазах ты его освободишь. — Алия, Я же сказал... — Я не обсуждаю! — она ударила ладонью по стеклянному столу. Звон заставил его вздрогнуть. Он вытащил из ящика ключи от машины. — Хорошо. — выдохнув сказал Илья. Поездка была кошмаром тишины. Он лихорадочно вел машину, сначала по центральным улицам, потом к окраинам, затем по пыльным проселочным дорогам. Алия запоминала путь: покосившийся указатель, заброшенный завод, развилка у старой берёзы. Наконец, он свернул к одинокому гаражному массиву, заросшему бурьяном. Остановился у одного из самых дальних, полуразрушенных гаражей. Вышел. Она — за ним. — Он здесь? — спросила она, и голос вдруг предательски дрогнул. — А Где же ещё, — бросил он через плечо, отпирая ржавый навесной замок. Дверь со скрежетом отъехала в сторону. Пахнуло сыростью, и плесенью. В глубине гаража была ещё одна дверь, металлическая, ведущая, видимо, в подвал. Илья зажег фонарь на телефоне, спустился по нескольким ступеням, щёлкнул вторым замком. Когда он распахнул дверь, волна спёртого, ужасного воздуха ударила Алию в лицо. И в свете фонаря она увидела это. Саша. Он сидел на стуле, в неестественной позе из-за связанных рук. Лицо было бледным, восковым, рот заклеен свежей полосой скотча. Он не шевелился. Только грудь едва заметно вздымалась. Рядом валялась пустая пластиковая бутылка. — Боже... — вырвалось у Алии. Все её медицинские инстинкты взревели внутри. Она бросилась к нему, отталкивая ошарашенного Илью. — Саша! Саша, ты слышишь меня? Её пальцы потянулись к его шее, нащупывая пульс. Слабый, нитевидный, но был. Переохлаждение, обезвоживание, шок. Она рванула скотч с его губ, видя, как он морщится от боли даже в бессознательном состоянии. — Развяжи его! Сейчас же! — закричала она на Илью, который замер в дверях, глядя на свою работу с каким-то оцепенением. Он, безразлично достал складной нож, перерезал пластиковые хомуты на запястьях и лодыжках. Алия тут же начала растирать онемевшие руки Саши, пытаясь восстановить кровообращение. — Воду! Найди чистую воду! И одеяло! В машине должно быть что-то! Илья, беспрекословно и молча полез обратно в машину, после пришел обратно с найденным. Алия прижала ладонь к щеке Саши. — Держись, — шептала она, снимая свой шарф и укутывая ему шею. — Держись, всё будет хорошо. Я здесь. — Да не драматизируй ты.. — наконец то нарушив атмосферу сказал он. Алия лишь провела его более злым взглядом. Поездка в больницу была сюрреалистичным кошмаром. Саша, полуприходя в себя на заднем сиденье машины Ильи, лишь тихо стонал и бессвязно бормотал что-то вроде: «Воды... темно... не надо...». Его речь была спутана, язык заплетался от обезвоживания и шока. Алия, сидя рядом с ним, продолжала растирать его холодные руки, шепча ободряющие слова, но её мозг уже работал в режиме «кризис». Она использовала своё служебное положение. Они въехали через служебный въезд. Она, не дожидаясь Ильи, выскочила и буквально ворвалась в приёмное отделение, крикнув знакомому дежурному врачу: «срочно! Коллега, тяжёлое обезвоживание, гипотермия, вероятно психотравма! С улицы!» Авторитет и паника в её глазах сработали мгновенно. Сашу на каталке укатили в реанимационное отделение, Алия на ходу выдавала анамнез: «Найден в неотапливаемом помещении, без сознания, связан, ориентировочно четверо суток без еды, ограниченный доступ к воде». Когда двери реанимации закрылись за ним, наступила звенящая пустота. Алия обернулась и увидела Илью. Который единственно за кого переживал, так это за нее. — В мой кабинет. Сейчас, — сказала она ему ледяным тоном, не оставляя места для возражений. Звук щелчка замка словно разрядил атмосферу. Вся её усталость, страх и накопленная годами горечь вырвались наружу. Голос не дрожал, он звучал низко и опасно. — Ты связал невинного человека и бросил его умирать в подвале! Из-за чего? Из-за своей больной ревности? О которой ты якобы «забыл»?! — Алия. — прозвучало с серьёзной и язвительной интонацией от Ильи. — Я так решил. Проучил — и все. И да, я тебе все равно доверяю. — закончил он и подошел к ней, взял за плечо. — Пусти! — она вырвалась, отшатнулась к столу. — Не прикасайся ко мне! Ты сейчас здесь не потому что «для нас.» Он замер. Его дыхание стало тяжёлым, неровным. Он отстранился от нее. Алия смотрела на него, и её охватывало леденящее отвращение. — Потом заеду. И, извини если тебя это задело, Алия. Не знал, что этот человек тебе так дорог. — с явной ухмылкой спиной произнёс он. — Ах так?! — повернула его к себе та. — Какой же ты.. Гад, Илья. — Уходи, сейчас же. Не хочу тебя видеть. — На этих словах и закончился их разговор. Она посмотрела на закрытую дверь, потом на телефон. Надо начать принимать пациентов. И обеспечить безопасность Саши в больнице. — Ака... — выдохнула Лейла, и её губы дрогнули в смущённой улыбке. — Приехал. Она отступила на шаг, жестом приглашая внутрь. — Проходи. Ака, сбрасывая насквозь промокшую от дождя куртку, чувствовал, как каменеет внутри. Он шагнул в прихожую, запах её духов ударил в голову, как самое сладкое воспоминание. — Лейла — начал он, но она уже шла на кухню, громко гремя чайником. Этого слова было достаточно. Оно сняло все барьеры, накопленные за месяцы разлуки. Он переступил порог, и мир за дверью перестал существовать. Сначала они говорили обо всём и ни о чём одновременно, слова путались и накладывались друг на друга, как волны. Они сидели на кухне за чаем, который остывал, забытый. Потом перебрались на диван. Ака лишь поглядывал на нее, а она показывала фотографии, сделанные за время разлуки. 21:24. Последняя неподписанная бумага легла в папку с глухим стуком. Алия потянулась, хрустнув шеей. За окном давно стемнело, коридоры больницы погрузились в сонную, дезинфицированную тишину. Она задержалась на три часа — нужно было разобраться с бардаком в расписании и тем ворохом отчетов, который навалился со всем единым. Сумка показалась невыносимо тяжелой. Алия вышла из больницы,где холодный ночной воздух пахнул бетоном и осенней листвой, и замерла. Рядом с бордюром, притушив фары, стояла его машина. Илья вышел, оперся о дверцу. В свете фонаря его лицо казалось усталым, но решительным. — Подброшу, — сказал он не вопросом, а констатацией факта. Тон был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Спасибо, не надо, — ответила Алия, пытаясь обойти его. — Меня водитель ждет. — Алия, уже поздно. И холодно. Садись, пожалуйста. Они смотрели друг на друга несколько секунд — она с вызовом, он с упрямым терпением. Внутри у неё всё кипело. Злость на него, на его недавний поступок смешивалась с дикой усталостью. Бороться ещё и с его напором не было сил. — Ладно, — она сдалась, проговорив сквозь зубы. — Только до дома. И разговаривать я не хочу. Она молча в машину сиденье, уставившись в окно. Он тронулся с места. В салоне пахло его одеколоном и кофе. Музыка не играла — только тихий шум двигателя. Она ждала, когда по знакомым улицам они свернут к её дому, но машина плавно проехала мимо поворота. — Ты куда? — Алия резко повернулась к нему. — Я сказала — домой! — Знаю, — Илья не смотрел на неё, крепче сжимая руль. — Сначала поужинаем. — Я не хочу ужинать!Или ты снова меня не слышишь, как и тогда? — в её голосе прорвалась вся накопленная горечь. — Я слышу, — его голос стал тише. — Поэтому мы и едем туда. Машина остановилась у знакомого фасада. Мягкий свет, деревянные ставни, табличка с названием того самого итальянского ресторанчика, где у них было их первое настоящее свидание. Алия смотрела на огни ресторана, потом на его профиль. Злость начала медленно таять, уступая место растерянности и щемящей ностальгии. Он всё помнил. — Какой ты упрямый. — прошептала она, но уже без прежней силы. — Я знаю, — он наконец посмотрел на неё. В его глазах читались извинения, надежда и та самая упрямая нежность, из-за которой её сердце начинало вести себя так глупо. — Я обманул тебя с маршрутом. Признаю. Но я не мог просто отвезти тебя домой, глядя, как ты на меня злишься. Пожалуйста. Хотя бы чашку кофе. Чтобы... чтобы поговорить. Или просто помолчать в нормальном месте, а не в машине. Она вздохнула, закрыла глаза на секунду. Усталость давила на виски, но и обида тоже. А ещё — слабый, предательский голос, который напоминал о его смехе здесь, за тем столиком у окна. — Кофе, — сдалась она, открывая дверь. — Только кофе. И ты всё равно виноват. — Я знаю, — повторил он, и в уголке его рта дрогнул подобие улыбки. — Я виноват. Но я очень хочу это исправить. Он открыл перед ней дверь в ресторан, выпустив наружу волну тёплого воздуха, Шаг внутрь был уже не капитуляцией, а шагом навстречу. Шагом, который мог либо всё окончательно испортить, либо.. начать что-то заглаживать. Она сидела, обхватив чашку ладонями, будто пытаясь согреть пальцы, хотя в ресторане было тепло. Она пила молча, чувствуя на себе его взгляд. Он не давил, но был ощутим, как солнечный свет на закрытых веках. — Ну что, так и будешь молчать? — наконец спросил Илья. Голос у него был тихий, без прежней уверенности, скорее осторожный. Алия медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неожиданно громко. — А что говорить? — она всё ещё не смотрела на него, разглядывая узор на скатерти. — «Спасибо за кофе»? Оно уже сказано. Ты же хотел не кофе. Ты хотел разговора. Она наконец подняла на него глаза. Усталость смягчила в них жёсткость, но не убрала её полностью. — Я зла. Ты меня обманул. Сначала... тогда. А теперь и с дорогой домой. И знаешь что самое обидное? Что этот, — она кивнула в сторону интерьера ресторана, — твой трюк работает. Потому что я здесь сижу. — Я просто боялся, что ты выйдешь из машины и мы.. Мы ещё на месяц потеряем друг друга. — Ты не имел права принимать такое решение за нас двоих, — сказала Алия, но в её голосе уже не было ледяных осколков. Была усталая горечь. — Решать, что мне знать, а что нет. Что для меня лучше. Она отхлебнула ещё глоток кофе. — Но... я понимаю. Поняла уже потом. Просто было очень больно от того, что ты не доверился мне. Она отвернулась, смотря в темноту за окном, где отражались огни ресторана и его напряжённое лицо. Гнев окончательно отступил, оставив после себя пустоту и усталость, но также... лёгкую, едва заметную щемящую нежность. Он расплатился, они вышли к машине. На этот раз она села уже не так угрюмо, расслабленно откинув голову на подголовник. Он вёл машину молча, но атмосфера в салоне была уже другой — не натянутой, а умиротворённой, уставшей, но очистившейся. Остановившись у её дома, он выключил двигатель. — Спасибо, — сказала Алия, уже держась за ручку двери. — Спасибо, что согласилась на кофе, — ответил он. Она кивнула и вышла. Сделала несколько шагов, потом обернулась. Он всё ещё смотрел на неё через лобовое стекло. И тогда она, совсем чуть-чуть, махнула ему рукой. Не прощаясь. Скорее «До завтра». И прежде чем он успел ответить на этот жест, она повернулась и ушла в подъезд, чувствуя, как тяжёлый камень обиды наконец-то сдвинулся с души, оставив после себя просто усталость и тихое, осторожное ожидание завтрашнего звонка. Тем временем в квартире Лейлы царила тишина, нарушаемая лишь её ровным, спокойным дыханием. Она заснула, доверчиво приникнув головой к его плечу, как будто после всех годов разлуки её тело наконец-то расслабилось, найдя свою самую надёжную опору. Ака сидел недвижимо, боясь пошевелиться. Он смотрел на неё — на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на расслабленные губы. Это было так хрупко и так бесконечно дорого. Но на часах уже давно перевалило за полночь, а завтра у него был ранний выезд. Остаться, как ему хотелось всем существом, значило нарушить данные самому себе обещания и, возможно, её планы. Он начал движение с осторожностью сапёра. Медленно, миллиметр за миллиметром, освобождая своё плечо, подкладывая вместо него мягкую подушку с дивана. Лейла хмуро пробормотала что-то неразборчивое во сне и потянулась к теплу, но, найдя подушку, уткнулась в неё носом и снова замерла. Ака задержался на краю дивана, не в силах сразу уйти. Он поправил плед, укрывавший её, мягко отстранил прядь волос с лица. Его сердце сжалось от нежности, острой и почти болезненной. «Я вернусь, — мысленно пообещал он ей. Наклонившись, он коснулся губами её лба в самом центре, там, где сходились тёплые линии. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но в нём было всё — и благодарность за этот вечер, и прощание, и зарок. Он встал, взял свою куртку и на цыпочках вышел в прихожую. Ботинки он пронёс в руках, чтобы не стучать. Дверь закрыл с тихим-тихим щелчком, который в ночной тишине прозвучал для него громче выстрела. На пустой лестничной клетке он наконец облокотился о стену и выдохнул. В груди звенела тишина, оставшаяся после её дыхания, и сладкая горечь временной разлуки. Он достал телефон, чтобы написать ей, но передумал. Пусть спит. ... Звук переворачиваемой страницы был громче тиканья часов. Пепел с сигареты осыпался на исписанные листы, смешиваясь с чернильными строчками. Илья потянулся, и только тогда хруст в шее и тупая боль в висках напомнили ему о реальности. Он взглянул на циферблат. 2:34. Он помнил, как взглянул в последний раз — было около полуночи. Целых два с половиной часа растворились в молчании кабинета, в петлях собственных мыслей, в сизой дымке, что клубилась под светом настольной лампы. Время не текло — оно просачивалось сквозь пальцы, как тот самый пепел, бесшумно и неостановимо. За окном — густая, бархатная тьма, в которой даже фонари казались утонувшими. Мир спал, а его мир в эти часы сузился до круга света на столе, до острия пера и до следующей неотложной бумаги. Он затушил окурок, почувствовав внезапную горечь во рту. Тишина, которую раньше он не замечал, теперь обрушилась на него всей своей плотной, почти осязаемой тяжестью. Она была в стуке собственного сердца, в отдаленном гуле холодильника на кухне, в скрипе старого кресла. Это было время, выпавшее из общего хода, украденное у ночи и у самого себя. Время, которое существует лишь в отсвете на лаковом столе и в усталости, копившейся за веки. Илья откинулся на спинку, закрыл глаза. Еще немного, и можно будет лечь. Но пока — этот островок ночного бдения, где он был и хозяином, и пленником. Где время текло не вперед, а вглубь, в какую-то бездонную тишину внутри него самого. Илья даже не почувствовал, как сон накрыл его с головой. Это была не постепенная дрема, а внезапный обрыв — будто провалился в черную дыру на стуле. И вот он уже не в кабинете, а в пространстве без стен и потолка, но с тем же столом перед собой. И за столом — Он. Не то чтобы классический джентльмен, что смахивает на человека, но таит в себе нечто-то, что повергнет в шок. Скорее рогатый бес со звериными копытами. Похож на шута - но чем? Лицо его было приятным, но совершенно не запоминающимся. Как будто стиральная резинка прошлась по чертам. Запомнить можно было только улыбку — тонкую, чуть растянутую, и глаза. Глаза, в которых мерцали отражения несуществующих здесь свечей. — Утомился, Илья? — голос был бархатным, как дым от дорогой сигары. — Ценишь свое время так низко? Илья хотел ответить, но язык не слушался. Он чувствовал леденящий холод, исходящий от незнакомца, и в то же время дикое, магнетическое любопытство. — Я к тебе с новой сделкой, Придурок! Глянь, тебе понравится. — громко откликнул его чёрт. — Это могущественный артефакт, что дарует то, чего желают все современные люди - успех. — Ты всегда будешь тем, кто будет возвышаться над остальными. Твоё имя сойдет со списка лидеров и поселится в устах людей, станет нарицательным, синонимом идеала. Корона принца, что вечно стремится стать королём. — И зачем мне нужен этот успех? — словно взял свежий глоток воздуха, а после выкашлялся смог ответить Илья. Будто под приказом ему выпустили воздух. — А как иначе ты получишь то внимание, которое всегда заслуживал и хотел? — Ладно, давай свой артефакт. — Не спеши. Как нельзя быть проклятым собой, так и корону нельзя надеть самостоятельно. — Осуществить это могут лишь слова тех, кто властен над тобой. — Людей, чьей любви ты жаждешь. Твоей семьи и близких. — Их внимание и похвала, получаемые тобой только после побед, водрузят на твою голову золотой венец, раскалённые края которого пройдут сквозь скальп и срастутся с самим черепом. И после церемонии, на твоем сердце будут высечены слова — буквы которых не смоет даже море крови: «Ценность человека исчисляется в его достижениях и только.» — Взгляд твой сузится, мир станет черно-белым. С этого момента, землю будут насылать только две касты — победители и побеждённые. — Чтобы не быть униженным проигрышем, тебе останется стать идеальным — богом. — Но в этом намерении нет желания стать выше остальных, это лишь попытка не оказаться на самом дне. Чтобы осуществить эту цель, ты обязан будешь вступить на вечное поле боя, где чужое достижение — брошенный вызов, а критика — атака на саму твою личность. В этой битве, отчаянной и выматывающей для тебя, но невидимой для других, и будет крыться причина успеха. — Но успех не будет ощущаться вишенкой на торте. Успех окажется баллоном с кислородом, временно дарующим эйфорию, но затем потребующий замены. Такая погоня, в конце концов тебя измотает. — Ты захочешь отдохнуть, Подыщешь себе тенёчек под деревом, закроешь глаза. Но даже так вес короны продолжит давить, принуждая тело искать новый успех, чтобы продолжать дышать. Но твои мышцы, слишком усталые, не сдвинутся. Мозг начнет искать утешение в другом — в грезах о признании. — Они, конечно, не будут равны по эмоциям реальности. Но зато в них не будет риска проиграть. Не будет шанса упасть и стать униженным. — Предавшись им, как сладкому нектару, ты и вовсе отложишь меч в сторону, лживо себе обещая, что вот-вот возьмёшься и продолжишь воевать. Но не будь обманут дарами Морфея, даже в грехах не найдешь ты успокоения. В твоей мир грянет новый враг — Вина за бездействие. Она вернет тебя на поле боя, и все возобновится. — И так будет всю жизнь? У меня не будет выхода? — переосмыслив каждое слово произнесенное от беса он спросил. — Выход есть. Я слышал об одном царе. Вечно побеждавшем, но победами истощенным. Однажды он завоевал мир. Но на его лице не было улыбки, только страх. Ведь больше никого не было побеждать — а значит и нечем доказывать свою ценность. Тогда он понял, что нечто должен поменять. Он начал странствовать по морю. Отправившись в далекие места, где не было войны и борьбы, он наконец-то нашел тишину, которую искал. В ней он созерцал самого себя, настоящего и нагого — усталого, может неуспешного, желающего внимания. И себя такого он не отверг, не застыдил. Он не полюбил себя сразу, но признал свое право быть достойным любви. Так его голова освободилась от короны. Он не стал королем. Королей больше не существовало. Он перестал быть и принцем. Он вернулся к тому, кем он был с рождения. — А если у меня не хватит на это сил?.. _ Тебе хватило носить корону годами, а значит хватит сил ее снять. — Ты справишься. Илья дернулся всем телом и открыл глаза. Резкий свет настольной лампы ударил в зрачки. Во рту все еще стояла горечь табака. Часы показывали 2:47. Прошло всего тринадцать минут. Он тяжело дышал, а взгляд его упал на чистый, белый лист, аккуратно лежащий поверх всех его бумаг. Рядом с ним лежала его же собственная, черная перьевая ручка. А за окном по-прежнему густела та же самая, бесконечная ночь. А. @hrless 4317.