Патрон улетел, а я осталась

Даринка спокойно гуляла по улицам Нитры. Улицы старого города были усыпаны первым декабрьским снегом, который тихо поскрипывал под её ботинками. Вокруг витал запах свежей выпечки из пекарни на углу и дым от каминов в старинных домах. Она решила, что другая сторона улицы будет более живописной, а для этого надо перейти дорогу. Там, за дорогой, виднелся Нитрянский град на холме, подсвеченный мягким вечерним светом, и ряды ярких витрин с рождественскими гирляндами. У нее в наушниках играла «повитряна тревога». Песня напоминала о доме, о сиренах в Киеве, о том, что даже здесь, в тихой Словакии, война всё равно звучала внутри. Ее лицо тронула улыбка и она ступила на пешеходный переход. Улыбка была лёгкой, почти детской — она подумала, как расскажет об этом Дане, как он посмеётся над её «словацкими приключениями». Ей удалось сделать всего пару шагов, как она почувствовала резкий удар вбок и взлёт. Удар был таким внезапным, что сначала она даже не поняла боли — только громкий скрежет тормозов и запах горелой резины. Вещи из ее шоппера с изображением флага Украины и псом Патроном разлетелись, а девушка уже парила в воздухе. Сумка крутилась в полёте, жёлто-голубой флаг мелькал, как птица, а плюшевая игрушка Патрона отлетела прямо на капот серебристого автобуса. Первый поворот, второй, третий, а зачем четвертый. Тело кувыркалось, словно в замедленной съёмке: небо, асфальт, небо, асфальт. Хотя может их было и больше, ведь врачи говорят, что после четвертого уже непонятно сколько их было. Может двадцать, может пятьдесят, а может быть и все пятьсот. Каждый удар отдавался внутри, будто кто-то бил молотом по костям, и мир превратился в калейдоскоп из огней и криков. Девушка вновь наконец-то оказалась на земле перед серебристым автобусом. Асфальт был холодный и твёрдый, кровь уже текла изо рта, а ноги лежали под неестественным углом. Ее всю переломало, тело было искореженным. Рёбра хрустнули, как сухие ветки, таз раскололся, а правая рука вывернулась почти назад. Крики людей, огни мигалок, скорая, медики. Люди кричали по-словацки, кто-то звонил в 155, кто-то плакал, прикрывая рот рукой, а мигалки окрашивали снег в синий и красный. Она попала в больницу. Скорая мчалась по узким улочкам, сирена выла, а внутри пахло дезинфекцией и страхом. Десять дней комы… В палате стоял тихий писк аппаратов, мама держала её холодную руку и шептала молитвы на украинском. Душа отделилась от тела. Сначала было тепло, потом — лёгкость, будто она стала облаком. Клиническая смерть. Две минуты тридцать четыре секунды… Время растянулось, как резина, и она видела, как врачи кололи адреналин прямо в сердце. Она цеплялась за свой последний шанс. В голове крутилась мысль: «Я ещё не сказала Дане, как сильно люблю его». Она видела рядом своего парня Даню, который находится за 14 000 км от нее. Он стоял у окна своей квартиры на Сахалине, с телефоном в дрожащих руках, и слёзы катились по щекам. Ее любимый потерял свой дар в момент аварии. В ту же секунду, когда автобус ударил Даринку, Даня уронил кисть — руки вдруг онемели, пальцы отказывались держать ничего тоньше маркера. Он писал прекрасные картины, но теперь его руки отнялись и он мог рисовать только гей порно-арты. Сначала он пытался бороться: брал уголь зубами, мазал краску ладонями, но получались только грубые, яростные линии обнажённых мужских тел, переплетённых в отчаянии. Но он не жалел об этом, главное - жизнь его украиночки. Он каждый день звонил в нитранскую больницу, шептал в трубку «Дариночка, тримайся, я тут, я малюю тебе серце, хоч і не таке, як раніше…». Но что было, когда она была вне своего тела, когда она еще не очнулась? Мир стал прозрачным: она видела, как мама спит на стуле, как Алина приносит цветы, как медсёстры шепчутся о «бедной украинской девушке». Она парила под потолком своей палаты. Палата была маленькой, стены бледно-зелёные, на подоконнике стояла ёлочная гирлянда, которую принесла подруга. Парила также как ракеты над ее страной. Лёгкая, свободная, без боли — как те «шахеды», что она видела в новостях, только без злобы. Она подлетела к шкафчику, где хранились медицинские принадлежности. Шкафчик был старый, металлический, с потёртой наклейкой «Nemocnica Nitra». Странно, но сверху лежала синяя медицинская перчатка. Она лежала аккуратно сложенная, будто кто-то специально положил её туда, как знак. «Странно..» - подумала она, но мысль улетучилась также легко, насколько была легка ее душа. Мысли были как пёрышки — приходили и улетали, не оставляя следа. Она почувствовала толчок и душа вернулась в это бренное израненное тело. Толчок был сильный, как удар дефибриллятора, и боль вернулась всей волной. Очнулась она не сразу, лишь через пару дней. Сначала только свет, потом голоса, потом страшная жажда и вкус крови во рту. Открыв глаза, рядом были ее мама, ее подруга Алина, а в глубине палаты сидела парочка цыган. Мама плакала от счастья, Алина держала её руку, а цыгане тихо молились, потому что их сын был водителем того автобуса. Девушка вспомнила то, что она видела, пока ее душа была свободна и попросила маму проверить – действительно ли перчатка лежит на шкафу. Голос был хриплый, без передних зубов слова звучали смешно, но мама поняла сразу. Мама тут же исполнила просьбу своей беззубой дочери. Слёзы текли по её щекам, она шептала «Донечко моя, донечко». Подставила стул к шкафу, залезла на него и с удивлением достала перчатку. Перчатка была точно такой же — ярко-синей, новой, словно ждала. Девушка поняла, что теперь дар ее. Она могла видеть то, что скрыто, чувствовать то, что другие не замечают. Но это было не все. Тело не хотело жить: раны не заживали, органы отказывали один за другим. Ее тело было искалеченным и поэтому нужна была пересадка. Врачи не понимали, что с девушкой не так, почему ее тело отвергает ее человеческие органы. Донорские почки, донорская печень всё отторгалось, воспалялось, гноилось; иммунитет вёл себя как взбесившийся пёс. Каждый раз отторжение начиналось через часы, температура подскакивала, кожа покрывалась волдырями. Дариночка поняла – это все из-за дара. Дар требовал другого — нечеловеческого, настоящего, живого. Она знала, что нужно делать. Ночью, когда все спали, она увидела во сне большую розовую свинью, которая дружелюбно хрюкала и показывала своё сердце. Врачи были в шоке от ее предложения, но они пошли на это, девушке все равно жить оставалось недолго. Они нашли ферму неподалёку, свинья была идеально совместима, операция длилась двенадцать часов. Операция, долгое восстановление, но Дарина была жива. Каждый день она училась дышать заново, ходить заново, улыбаться заново. Теперь в ее груди билось свиное сердце. Оно билось чуть быстрее человеческого, и иногда по ночам она слышала тихое похрюкивание внутри себя, будто поросёнок радуется, что выжил. Вместо двух ее выбитых передних зубов красовались два желтых свиных клыка. Они были острые, чуть загнутые, и когда она улыбалась, все замирали — но улыбка стала ещё шире. Но главное, что жизнь теплилась в ее теле, а ее парень, пускай и после потери дара, стал одержим пидоробесием, все равно был с ней. Даня прилетел, как только смог, обнимал её осторожно, рисовал на планшете мускулистых красавцев и шептал: «Ты моя супергероиня со свиным сердцем». Жизнь стала еще лучше. Теперь они гуляли по Нитре вдвоём, она с клыками и новым сердцем, он с планшетом полным гей-артов, и оба смеялись так громко, что даже снежинки кружились веселей. А по ночам, когда Нитра засыпала, Даринка выходила на балкон, смотрела на звёзды и тихо хрюкала в ответ далёким ракетам над родиной, зная, что теперь её уже не взять.