Он мой друг. Поделиться со мной....

Флиппи уже давно не помнил, когда ел досыта. Живот сводило, будто там пустая железная банка перекатывалась от каждого шага. Но приказ был чёткий: вместе с Пином и ещё несколькими солдатами доставить мешки с крупой и хлеб в госпиталь на окраине. Там лежали раненые — и каждый кусок значил жизнь. Они шли молча. Снег скрипел под сапогами, ветер сносил голоса, но тишина всё равно была гулкой — в голове звучал грохот недавнего боя. Флиппи ловил себя на том, что каждый запах — дым, гарь, даже сухой хлеб из мешка за плечом — отдавал ему воспоминаниями о фронте. — Держись, — пробормотал Пин, шагая рядом, поправляя свой рюкзак. — Ещё немного, и мы дойдём. Флиппи кивнул, но губы у него были сухие, треснувшие, словно он и слова разучился произносить. Он смотрел на хлеб, завёрнутый в серую ткань, и где-то в глубине нутра шевелилось звериное желание разорвать кусок и хоть чуть-чуть заглушить пустоту. Но он стиснул зубы. Этот хлеб не для него. Этот хлеб для тех, кто лежит в госпитале с перебинтованными глазами, руками, ногами… для тех, кто не может сам дойти до казарм и выпросить пайку. Они подходили ближе к окраине. Разрушенные дома выглядели чёрными зубами на фоне серого неба. Воздух пах то ли пеплом, то ли сыростью. Флиппи споткнулся, мешок едва не соскользнул с плеча. Пин подхватил его за локоть: — Эй. Ты в порядке? — Я… да, — голос прозвучал сипло. — Просто… пусто внутри. — У всех так. Но если не донесём, завтра в палатах будет ещё больше пусто. Флиппи сжал кулаки и пошёл дальше. Каждый шаг был как бой с самим собой. Когда госпиталь наконец показался — низкое здание с выбитыми окнами, прикрытыми фанерой, — в груди стало чуть легче. У крыльца уже ждали санитарки, худые, бледные, но в глазах у них теплился свет. Флиппи помог опустить мешки на землю. И только теперь позволил себе медленно выдохнуть. — Ещё живы, — сказал он себе под нос. — Значит, не зря. Когда ящики раскрыли, и запах свежего хлеба разошёлся по двору, в глазах людей вспыхнула жадная искра надежды. — Осторожно, по очереди! — Пин поднял руку, пытаясь удержать порядок. — Всем хватит, только не толкайтесь! Флиппи, скрипя зубами от слабости, первым протянул кусок хлеба худому мальчишке с перевязанной голенью. Тот осторожно взял ломоть и прижал к груди, словно сокровище. — Ешь, — сказал Флиппи хриплым голосом, но сам отшатнулся, подавляя рвущийся изнутри голод. Ему самому хотелось вцепиться зубами в этот хлеб, но он отодвинул мысль. «Пусть сначала они…» Рядом женщина благодарно кивнула, получая миску с кашей. Старик, дрожащими руками, поднял свой кусок хлеба и прошептал: — Спасибо… хоть не умрём сегодня. Флиппи смотрел, как люди берут еду, делятся между собой, а в груди у него поднималось странное чувство — смесь боли и облегчения. Он знал: ночь он, возможно, проведёт голодным. Но то, что у других появился шанс продержаться ещё день, давало ему силы не упасть прямо сейчас. Герои вышли за дверь и сели на ступеньки . Флиппи держит руки ближе к груди, ладони красные от мороза, на висках — мелкие капли пота от напряжения, а живот предательски бурчит. Слюна выступает на губах, но он терпит. Пин рядом подтягивает колени к себе, будто пытается спрятаться в шарф, и время от времени хлопает Флиппи по плечу, мол, «держись, брат». Город вокруг серый, но с окна госпиталя пробивается полоска жёлтого света, и от неё становится чуть теплее. Они просто сидят, не разговаривая, потому что слова только подстёгивают голод. Но в этой паузе, в этом тепле от стены, есть ощущение: хоть на минуту можно перестать быть солдатами и просто согреться. Флиппи, закутавшись в свой потрёпанный бушлат, стоит перед развалившимися дверями госпиталя. Он вежливо, почти слишком тихо стучит кулаком в дерево: — Эй… хоть чего-нибудь пожевать дайте… Внутри слышны шаги и скрип посуды. На миг створка приоткрывается, оттуда выглядывает медсестра с усталым лицом. Она видит его: небритый, с воспалёнными глазами, руки дрожат от холода. Взгляд задерживается на его форме — военной. — Уходи, — устало говорит она. — У нас и самим нечего. Флиппи делает шаг ближе, пытается улыбнуться криво: — Я… я могу что-нибудь сделать, вынести мусор, помочь… только кусок хлеба… Но в ответ створку резко захлопывают. Он стоит ещё несколько секунд, потом медленно отходит в сторону. Снег хрустит под сапогами. В животе крутит, а перед глазами вспыхивает старый окоп — там тоже просил воды, а вместо этого слышал только сухое «нет». Флиппи опускается на ящик у стены, тяжело дышит и, словно назло, подносит к губам пригоршню снега. Флиппи идёт первым, хмуро оглядываясь по сторонам — его глаза выдают усталость и напряжение. Он бормочет себе под нос военные словечки, словно строит маршрут. Пин идёт рядом, шаркая ногами, и иногда жалобно смотрит на пустые витрины магазинов. Они заходят в подворотни, заглядывают в ящики, ищут хоть что-то съедобное: старую корку хлеба, консерву, оброненную кем-то крошку. Флиппи даже один раз поднимает с земли грязный кусок сахара и долго смотрит на него, прежде чем бросить обратно — “слишком рискованно”. По пути они встречают закрытые двери госпиталя, где недавно их прогнали. Там всё ещё видно свет и слышны голоса, но для них эта дверь мертва. Тогда Флиппи ворчит: — Ладно, Пин… город большой, а голод упрямый. Найдём своё. И они идут дальше по заснеженным улицам, оставляя за собой следы двух отчаянных фигур. Флиппи и Пин уже обессиленные бродят по заснеженным улицам города. Ветер гонит сухой снег, вокруг тихо, только редкие прохожие с сумками пробегают мимо. Флиппи видит старушку в длинном пальто, с тяжёлой авоськой — там торчат куски хлеба, может картошка. Он переглядывается с Пином, глотает слюну. — Бабушка… — хрипло, севшим голосом начинает он, делая шаг ближе, — поделитесь хоть крошкой… мы голодные… Старушка останавливается, смотрит настороженно. Она прижимает сумку к боку, будто защищает её. В её глазах — смесь жалости и страха. — Мне самой нечем кормиться, — бурчит она, пытаясь обойти их. Флиппи делает ещё шаг, уже почти протягивает руку к сумке. У него внутри всё клокочет — злость, голод, усталость. Но рядом стоит Пин, он тихо хватает его за рукав и качает головой, мол, не надо. Старушка уходит торопливым шагом, а они остаются на ветру, ещё более опустошённые, чем раньше. Флиппи шёл впереди, шагая тяжело и рассеянно, глаза бегали по сторонам — вдруг где-то мелькнёт хоть тень еды. Пустые окна домов глядели на них пустыми глазницами, скрипели ставни. Он на секунду остановился, обернулся… И тут заметил Пина. Тот стоял немного в стороне, и на его лице было странное, детское выражение — смесь стыда и голода. Пин прижал шарф к лицу и тихо жевал его край, будто надеялся, что ткань хоть как-то заглушит пустоту внутри. — Ты… что ты делаешь? — хрипло спросил Флиппи, сам не веря своим глазам. Пин замер, виновато отнял шарф от рта. На тряпке остались влажные следы зубов, нитки распушились. Он отвёл взгляд, пробормотал: — Прости… я просто… не могу больше. Живот Пина громко заурчал, как подтверждая его слова. Тишина вокруг только подчеркнула этот звук. Флиппи на миг сжал кулаки — злость и отчаяние поднялись в груди. Но потом он тяжело выдохнул, посмотрел на шарф и на самого Пина, и вдруг понял, что злиться бессмысленно. — Эй, — сказал он мягче, чем хотел, — не трогай шарф. С ним не проживёшь. Мы найдём еду. Я обещаю. Пин посмотрел на него, пытаясь поверить. Флиппи, зайдя в один из полуразрушенных домов, достал из рюкзака старую пару шерстяных варежек — ещё армейских, с протёртой ладонью, но всё же тёплых. Он держал их в руках, взвешивая, стоит ли. Для него эти вещи были напоминанием о службе, о тех временах, когда он мог согреться даже в самую стужу. Но теперь важнее было еда. В доме сидел местный житель, сухощавый и настороженный, с миской дешёвой каши у печки. Флиппи шагнул ближе, показал варежки и коротко сказал: — Тёплые. Зиму выдержат. Хозяин скептически посмотрел на него, затем на варежки, и только после этого — на кашу. Наконец кивнул. Взамен он положил в старый жестяной контейнер несколько ложек каши, даже добавил кусок чёрствого хлеба. Флиппи поблагодарил коротким движением головы и уже собирался уходить, когда заметил у окна Пина. Тот, будто случайно, заглянул внутрь, его глаза светились от запаха еды. Но, увидев обмен, он только по привычке сжал в зубах свой шарф, пытаясь подавить голод. Флиппи вздохнул, отломил половину хлеба и протянул ему: — На. Не жуй тряпки, лучше это. Пин чуть удивился, но молча взял и сел рядом, жуя хлеб мелкими кусочками, как будто боялся, что он закончится слишком быстро. Флиппи выдохнул пар в морозный воздух и присел прямо на снег, облокотившись на рюкзак. Пин сел рядом, аккуратно поджав ноги и придерживая свой шарф, уже не жуя его. На коленях у него стояла жестянка каши, в которую он осторожно макнул ложку. Флиппи обменял свои старые варежки на эту порцию — варежки были изношенные, но крепкие, а сейчас еда оказалась ценнее тепла. Он взял свою ложку, и какое-то время они сидели молча, лишь слышался скрип снега под редкими шагами других и глухой звон металла вдалеке. — Горячая, — коротко сказал Пин, чуть удивившись. — Пока горячая, — отозвался Флиппи и жадно зачерпнул. Они ели молча, изредка глядя на белое небо над головой. В этот миг война, голод и весь хаос будто отступили на шаг. Было только двое солдат, снег под ними и простая миска каши, которую они разделяли. Ничто не забыто ..