Часть 6

Амидамару вернулся в лагерь молча. Он шел, будто через дым — среди голосов, смеха, шума, планов, обсуждений… и пустоты. Йо здесь больше не было, но все вели себя так, будто это просто временно. Будто вот-вот он появится с очередной своей ленивой улыбкой и всё снова станет «как прежде». Но прежнего не будет. Никогда. Он смотрел на каждого из них — Рен, угрюмо тренирующегося, Анну, сидящую с каменным лицом, Хоро Хоро, старающегося не смотреть никому в глаза, Лайсерга, перебирающего бумаги и тактики с одержимостью, Чоколава, пытающегося поддерживать атмосферу, Рю, сидящего одиноко у костра, Фауста, чертящего бесполезные схемы — и не мог сдержать горькую тишину в сердце. "Они называли себя друзьями… Они были рядом каждый день. Они слышали его голос, видели его глаза, ощущали его силу… Так почему никто из них не заметил боли в этом голосе, тени в этих глазах, трещин в этой силе?" Амидамару медленно проходил мимо них, незримый, как всегда. Но внутри него бушевал шторм вопросов: — Почему никто не спросил Йо, чего он сам хочет? — Почему все так охотно вешали на него ожидания, но не предложили поддержку без условий? — Почему никто не видел, как он уставал, как тихо гас? — Почему Анна, которая называла себя его «будущей женой», — не услышала его молчание? — Почему Рен, который считал себя близким другом, — не заметил трещину в его духе? — Почему семья, та, что должна была стать опорой, — навязывала путь, вместо того чтобы дать свободу? "Быть его семьёй — не давало вам право решать, кем он станет. Быть его другом — не означало, что он обязан подчиняться вашим представлениям о правильном. И я… Я был его стражем. Я должен был видеть. Я должен был заметить раньше." Он сжал кулаки. Не из злости — из боли. Из вины. Амидамару был рядом дольше всех. И всё же, даже он, ослеплённый преданностью, не увидел, как Йо тонул в ожиданиях. Он просто стоял, когда Йо молчал, и думал: «Он справится». Но не всё, с чем человек справляется, не оставляет следов. Теперь он знал. И не мог молчать. Вечером, когда все снова собрались — словно в надежде, что если они будут держаться вместе, Йо вот-вот появится, — Амидамару вышел вперёд. Впервые — не как дух, не как тень, а как голос истины. — Вы говорите, что любили его… — прозвучал его спокойный, но глухой голос. — Но вы ничего о нём не знали. Все замерли. — Йо не ушёл внезапно. Он затихал постепенно, день за днём. И никто не спросил: «Йо, как ты?», не для того, чтобы получить нужный ответ, а чтобы услышать правду. Он посмотрел на Анну, на Рена, на остальных. — Вы хотели, чтобы он был сильным. Но его сила была в нежности, в свободе, в доброте. А вы сделали его символом борьбы, корон, ожиданий. — Он устал. Он не сломался. Он выбрал. Потому что быть собой — иногда труднее, чем быть тем, кого от тебя ждут. Амидамару шагнул назад. — Я говорил с ним. И он… жив. Он ищет себя. Он не хочет быть найден. Он заслужил право быть собой. — Я не выдам его. Не помогу вам его найти. Потому что впервые он свободен. — И, возможно, если вы когда-нибудь захотите, чтобы он вернулся… вам придётся не звать его, а стать теми, кто его поймёт. Он замолчал. И в тишине лагеря впервые за долгое время стало по-настоящему тихо. Не от страха. А от того, что истина была сказана вслух.