Часть 1

      Говорят старые мореплаватели — те, кто видел, как звёзды тонут в волнах, и слышал, как киты поют в безлунные ночи: давным-давно, когда мир был моложе, а берега казались бесконечными, всеми морями и океанами властвовала одна женщина.       Но не простая женщина — волшебница, дочь прилива и шторма, госпожа глубин. Её звали по-разному: Хозяйка Приливов, Леди Глубин… а кто-то шептал, что она вовсе не человек, а дитя самой бездны. Её глаза сияли, словно отполированный янтарь, в котором отражались чужие горизонты, а волосы — длинные, тяжёлые, цвета мокрого обсидиана — всегда пахли солью и дальним плаванием.       Она умела разговаривать с ветром, шёпотом менять направление течений и даже переставлять звёзды так, чтобы её корабль никогда не терял дорогу. Судно это было особенным — легендарное «Сияние Трёх Лун». Его мачты выточили из древесины, растущей на скрытых берегах, а паруса соткали из нитей ветра, пойманного в северных проливах. Узнавали его по одному силуэту на закате, а нос украшала фигура морской птицы с крыльями, готовыми к взлёту.       Каждый, кто ступал на его палубу, верил: удача поселится в его ладонях. И верил не зря. Экипаж возвращался с сундуками золота, жемчугом величиной с кулак, амфорами редкого вина и историями, от которых холодело сердце. Но всё богатство мира было для неё лишь тенью главного — волшебных даров моря.       Говорили, в трюмах «Сияния» хранились сокровища, не созданные руками человека: жемчуг, внутри которого пульсировало собственное свечение; карта, что сама рисовала новые земли; кувшин, превращающий воду в вино; клинок, выкованный из кости морского змея; и другие чудеса, о которых моряки шептали у костров.       С годами её волосы побелели, как пена на гребне волны, а глаза стали глубокими и тихими, как штиль перед рассветом. Тогда она решила: пора передать сокровища людям, чтобы море стало союзником тем, кто чтит его законы.       Но весть о дарах просочилась к чужим ушам — к тем, кто мечтал не о спасении, а о власти. Чёрные фрегаты, парусники с алыми полотнищами, стальные клинки и пушки, рычащие громом, устремились в её воды. Море превратилось в поле битвы. Так началось то, что моряки потом назовут Веками Солёной Крови.       Однажды, в мрачный рассвет, сражение разгорелось столь яростное, что вода кипела от пушечных залпов. Небеса почернели, ветер завыл, словно зверь в клетке, а волны поднялись выше мачт. Шторм рвал паруса, вода захлёстывала палубы. Море требовало своё обратно.       И тогда, в самую страшную минуту, волшебница подняла руки к небесам и произнесла:«Пусть дары не достанутся жадным. Пусть найдёт их лишь тот, чьё сердце чище воды в тихую ночь».       Волна, будто услышав её, накрыла «Сияние Трёх Лун» с головой. Когда буря стихла — не осталось ничего: ни корабля, ни команды, ни самой Леди Глубин.       С тех пор о её дарах ходили сотни легенд. Одни клялись, что они лежат на дне в сокровищнице из чёрного коралла, охраняемой чудовищем с глазами-маяками. Другие говорили, что шторм рассеял их по миру, и каждый дар ждёт своего хозяина.       Но одно знали точно: море стало другим. В нём поселилась злоба, и войны за власть над его дорогами вспыхивали снова и снова. А семь даров волшебницы всё ещё ждут того, кто сумеет их собрать… и вернуть морю его милосердие.

***

      В наши дни море стало запретной чертой. Не просто водой за горизонтом — а мрачным рубежом, за которым таится чужая воля. «Туда нельзя», — шептали взрослые. «Там чудовища. Там штормы, что рвут паруса, как бумагу, и глотают корабли целиком, стоит им лишь показаться за бухтой».       Море больше не внушало трепет — теперь оно внушало лишь страх.       Когда-то люди рвались покорять волны, но ныне только редкие безумцы осмеливались уйти за горизонт. Даже рыбаки, чья жизнь зависела от улова, возвращались не всегда… и почти никогда полным составом. Морской промысел превратился в ремесло, где каждый выход мог оказаться последним.       В плавание отправлялись только те, кому нечего было терять. Чаще всего они исчезали без следа. Одних увозили коварные пираты — немногие, кто умел хоть немного ладить с капризами океана. Других забирала бездонная пучина.       Законы суши кончались там, где кончался берег.       В море действовали лишь законы самой стихии. И тот, кто осмеливался их нарушать, быстро исчезал с карты живых.       Но в тени этих правил, вдали от людских глаз, шли иные войны. Корабли рвали друг друга на части ради легендарных сокровищ, а Века Солёной Крови всё ещё не знали своей последней битвы.       Селена, вопреки запретам старцев, выросла не на берегу, а на палубе — среди качки, криков чаек и запаха солёных досок. Сушу она видела редко, настолько редко, что каждый выход на землю превращался для неё в праздник, словно вхождение в иной мир. Она родилась в море и жила в вечном плавании, обживая палубу большого корабля под чёрным флагом — «Чёрной Лагуны». Судно это не гремело на весь океан, но и серой тенью его не назовёшь. Оно прославилось тем, что держалось в стороне от пиратских распрей, предпочитая иметь дело в основном с рыбаками, рисковавшими жизнью ради улова. Капитан «Чёрной Лагуны», Ильза Лангнер, была женщиной, к которой на волнах относились с уважением. Её корабль держал нейтралитет, занимаясь главным образом исследованием морей.       После той самой катастрофы, о которой теперь вспоминали с дрожью в голосе, океаны изменились до неузнаваемости. Будто сама стихия перевернула мир с ног на голову: старые карты обратились в груду бесполезной бумаги, а новые маршруты приходилось открывать с нуля. Почти вся современная морская карта обязана своим существованием именно «Чёрной Лагуне».       Пираты охотно платили за свежие сведения из первых рук… но для этого нужно было заслужить доверие её капитана. Потому «Чёрная Лагуна» и считалась недосягаемой. Она стала идеальным местом, где можно было растить совсем юных пиратов, только вступивших на путь моря. На её палубе всегда было больше молодых лиц, чем морщинистых: шумных, любопытных, готовых ринуться в любую авантюру.       Но не только юнцы находили здесь приют. «Лагуна» стала домом и для тех, кто уже успел заслужить клеймо изгнанника — преступников, которых гнали прочь из других команд. По неписаному закону каждый, кто находил убежище под началом Ильзы Лангнер, клялся никогда не причинять вреда кораблю и его людям.       Селена выросла именно здесь. Она знала каждого члена экипажа, каждый уголок судна, каждую доску палубы — даже те, что норовили оставить занозу в ладони. Но вот своих родителей она не знала вовсе.       Старшие рассказывали лишь одно: её мать и отец тоже были пиратами. Когда-то, решившись рискнуть, они ушли в воды Чёрного Моря. Их корабль был растерзан в клочья — не только вражескими пушками, но и чудовищами, о которых шептали старые сказители. Почувствовав беду, родители заранее передали маленькую дочь на попечение Ильзы, понимая, что вернуться из того плавания будет чудом.       Чёрное Море считалось самой кровавой и опасной точкой на карте. Именно там когда-то мир изменился в одно мгновение. Легенды говорили, что на его дне лежат останки сотен кораблей… в том числе и легендарного «Сияния Трёх Лун». Но кроме мёртвых парусников, там обитали живые ужасы — создания, будто пришедшие из древнейших кошмаров моряков. Говорили, даже кракен поднимался из тех глубин. Но и он был лишь вершиной списка. В Чёрном Море, по слухам, жили твари, чьё тело никогда не видело света: змеи длиннее корабля, рыбы с пастями, полными зубов, как кинжалы, и нечто, что старики называли «Тенью глубин» — силуэт, скользящий в темноте, но никогда не поднимающийся к поверхности.       Самое страшное было не в чудовищах, а в самой воде. Поговаривали, что чем дольше ты находишься в тех краях, тем сильнее море тянет тебя вниз. Сначала слышишь далёкое пение, потом — шаги на палубе, когда рядом никого нет… а после уже поздно: ты смотришь в бездну и понимаешь, что хочешь туда.       Неудивительно, что только безумцы и отчаянные искатели сокровищ решались войти в его пределы. И почти никто из них не возвращался.       В лицо резко хлестнула ледяная вода — словно само море решило пошутить.       — О чём задумалась, а? — весело выкрикнул Карл, держа в руках пустое ведро и сияя улыбкой победителя.       Капли с его загорелой кожи разлетались во все стороны, а смех смешивался с криками чаек. Солнце палило нещадно, палубные доски раскалились, и Селена знала — высохнет быстро. Но это не помешало ей злобно сузить глаза:       — Ты с ума сошёл?! — прошипела она, выжимая длинную русую косу, из которой вода стекала целыми ручьями.       — Ты как в воду глядишь… в прямом смысле, — Карл ухмыльнулся, прислонившись к борту. — Стоишь тут, смотришь на волны, будто они тебе что-то нашёптывают. Вот я и решил: пора тебя освежить. — Он состроил театрально-грустную мину, передразнивая её задумчивый взгляд.       — Карл, отстань, — устало, но с едва заметной улыбкой бросила Селена.       — Снова о родителях думаешь? — голос его смягчился.       Она отвернулась к горизонту. Молчание сказало за неё больше слов.       — Понял, — тихо произнёс он, почесал затылок и снова натянул озорную улыбку. — Ладно. Сегодня вечером — выпивка. Присоединишься? Буду ждать. — Он подмигнул и, не дожидаясь ответа, зашагал по палубе, напевая себе под нос.       Только когда его шаги стихли, Селена позволила себе медленно выдохнуть. Сердце предательски забилось быстрее. Карлу было двадцать два, а ей — всего на год меньше. Красивый, умный, с тем самым взглядом, от которого девушки забывали слова… И, что хуже всего, он уже давно пытался пробить неприступность Селены.       Она держалась, как крепость, но знала, что стены уже трещат. Он чувствовал это. Они оба знали, но оставались просто друзьями.       Будни на корабле текли ленивой, вязкой вереницей. Солнце вставало раньше, чем кто-то успевал выспаться. Первым будил скрип мачт и настойчивый шёпот волн, стучащих в борт, словно в дверь. Потом раздавался хриплый оклик боцмана, поднимающий всех на палубу — сонных и бодрствующих без разбора.       Утро начиналось с привычной рутины: кто-то драил палубу мокрыми швабрами, гоня воду в стоки; кто-то возился с парусами, проверяя канаты, чтобы их не изъела соль; повар гремел котлами, и запах густой рыбной похлёбки перемешивался с дегтем, солью и мокрым деревом.       Днём жара делала воздух тяжёлым. Кто мог — прятался в тени парусов, кто не мог — терпел, пока рубаха липнет к спине. Вахта шла по кругу: рулевой вглядывался в горизонт, матросы чинили снасти, штопали паруса или латали бочки для пресной воды.       Иногда тишину разрывал смех: карты и кости были верными спутниками скуки. Но чаще слышался лишь скрип дерева да хлопанье парусов, которых то надувал, то отпускал ветер.       Вечера приносили облегчение. Солнце садилось в море, жара спадала, и палуба заливалась мягким оранжевым светом. Экипаж тянулся к камбузу: кто-то пересказывал истории, приукрашивая их до неузнаваемости, кто-то просто слушал. Иногда звучала гитара или тонкая флейта, а над головами загорались первые звёзды.       Так шли дни — один за другим. И именно в этой тягучей, размеренной рутине притаилась опасность: море умело убаюкать… но лишь до той поры, пока не решало показать свой настоящий нрав.       Селена колебалась долго. Сидела на койке, глядя в потемневший от соли потолок каюты. Мысли снова и снова возвращались к пустоте — к вечеру, который она проведёт в одиночестве, как многие до этого.       В памяти упрямо всплывал Карл: его тёплая, дерзкая улыбка, насмешливый, но заботливый взгляд, и — то самое подмигивание, от которого в груди что-то щёлкало. В конце концов она встала. «Хуже точно не будет», — подумала Селена, выпрямляя косу и поправляя простую рубаху.       Вечером палуба «Чёрной Лагуны» преображалась. Она жила, шумела, дышала, словно сама стала праздником. На закате кто-то притащил бочку рома и поставил у мачты, чтобы напиток чуть остыл в тени. Вокруг уже толпились матросы: одни громко спорили, размахивая руками; другие травили байки о бурях так красочно, что новички слушали, затаив дыхание.       Смех перекрывал шум волн. Где-то сбоку глухо бренчала старая гитара: кто-то пытался петь, но сбивался на каждом втором куплете и только громче смеялся. Воздух был густ от дыма, жара раскалённой палубы, пролитого рома и соли.       — Вот и наша тихоня! — окликнул её боцман, заметив издалека. — Карл, гляди, она всё-таки пришла!       — А я говорил, что придёт, — Карл, сидевший на бочке, поднял кружку в её сторону. Его губы тронула та самая улыбка, в груди от которой начинало теплеть.       Девушка подошла ближе. Карл легко сдвинулся, освобождая место рядом.       Сначала Селена просто слушала. Матросы перебрасывались шутками; кто-то дразнил юнца, который третий день подряд путал морские узлы, а тот лишь краснел и клялся, что завтра всё сделает идеально. Другие рассказывали жуткие байки о Чёрном Море — о чёрных акулах размером с лодку или о шторме, что смёл с палубы полкоманды, оставив корабль блуждать в тумане.       Селена то хмурилась, то смеялась, а в какой-то момент даже запрокинула голову, выдыхая смех вместе с остальными. И впервые за долгое время почувствовала: тяжесть внутри отступила. Ром согревал изнутри, а шум и веселье — снаружи. Постепенно смех редел. Кто-то уходил в каюты, кто-то засыпал прямо у костра, укрывшись плащом. И вот Селена заметила — вокруг стало тихо. На палубе остались только они с Карлом.       Бочка была наполовину пуста, гитара беззвучно покоилась на бухте верёвок. Над ними раскинулось чистое звёздное небо, где млечный путь лежал серебристой дымкой. Луна вытягивала дорожку от борта к самой линии горизонта, а море дышало ровно и спокойно, словно устав от дневного гомона.       Карл стоял молча, опершись локтями о перила. Селена прислонилась рядом, следя, как волны лениво перекатываются друг за другом.       — Знаешь… — тихо сказал он, чуть повернувшись, — под звёздами с тобой внутри как-то тише.       Юное сердце забилось громче, чем шум волн. Лёгкий ветер колыхал косу, и Селена поймала себя на том, что хочет сохранить этот миг в памяти навсегда — для самых тёмных дней. Она не ответила. Однако и не отвернулась.       Где-то вдали крикнула чайка, напоминая, что суша есть, но далеко. Всё остальное поглотила тишина, глубокая и живая, так что каждый шаг отзывался мягким гулом в досках. Звёзды висели низко и ярко, рассыпавшись по небу серебром. Млечный путь стлался над ними широкой дымкой, будто след невидимого корабля, идущего по небесному морю.       Селена стояла, вдыхая ночь и море, опираясь ладонями о гладкие влажные перила. Её волосы тронул ветер, рассыпав несколько прядей по плечам.       Сзади бесшумно подошёл Карл. Шагов почти не было слышно, но тепло от него Селена ощутила раньше, чем он оказался рядом. Его рука замерла в сантиметре от её плеча, будто он колебался.       Море шумело, и, казалось, именно этот мягкий шум подтолкнул его решиться.       Тёплые пальцы осторожно коснулись девчачьей руки — едва заметно, словно спрашивая разрешения. Селена не отстранилась, и тогда Карл шагнул ближе, обнял её за талию и медленно притянул к себе, так, что её спина легла к его груди.       Она слышала его ровное дыхание и чувствовала, как подбородок легко коснулся макушки.       — Видишь? — прошептал он, глядя туда же, куда и она. — Тут всё наше. Море, небо… и этот момент. Он тоже.. наш.       Селена молчала. Не хотелось нарушать хрупкую тишину. В этой тишине звучало лишь море, дыхание и далёкий стук канатов о мачту — ритм ночи, в который вплелось что-то новое и тёплое.       Она не спешила вырываться. Её ладони всё ещё лежали на перилах, но теперь она отчётливо ощущала: его объятие крепче, чем мог бы быть простой дружеский жест. Карл тоже молчал. И она знала: он ищет слова. Для него это было непривычно.       Обычно Карл шутил, отпускал колкости, не любил затягивать паузы. Но сейчас парень будто боялся спугнуть тишину.       — Знаешь, — наконец произнёс он более низким голосом, — на корабле мы все вроде как близки. Живём бок о бок, делим всё — от еды до риска. Но… — он замялся, — с тобой всё иначе, как будто?       Селена повернула голову, чтобы взглянуть на него, но он продолжал смотреть вперёд, туда, где лунная дорожка разбивалась о тёмные волны.       — Ты… как тихая гавань, — он усмехнулся, — рядом с тобой не нужно держать оружие наготове.       Сердце Селены забилось так громко, что она боялась, он услышит. Ответа не нашлось, и вместо слов она лишь чуть сильнее прижалась к нему, позволяя себе на миг почувствовать, что здесь, под звёздами, она в безопасности.       Ветер тронул парус, канаты тихо заскрипели. Звёзды сияли так ярко, что казалось — их трое: он, она и это бесконечное небо. Карл наклонился ближе, почти касаясь губами её уха.       — Я мог бы повторять это каждый день. Но ты же знаешь, я больше человек дела, чем слов.       Его объятия стали крепче, но всё такими же мягкими. Для Селены в тот миг мир сузился до тепла его рук, запаха моря и его неровного дыхания у виска.       Они стояли так долго, пока время не расплылось, как свет луны на волнах. Даже когда кто-то вдалеке позвал Карла по имени, он не сразу ответил — будто не хотел отпускать этот момент.       — Карл! — донёсся крик откуда-то из-за мачты, но быстро стих: позвавший решил, что подождёт до утра.       Селена сжала перила, словно боялась, что, если отпустит, всё растворится, как дым от костра. Карл же наоборот сделал шаг ближе, облокотившись на то же перило и чуть повернувшись к ней.       — Ты сегодня… задумчивая была. Даже больше обычного.       — Бывает, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от лунной дорожки.       — Родители? — осторожно спросил он.       Селена молчала, а потом вздохнула.— Иногда думаю… я ведь всё равно бы их не запомнила. Была совсем маленькой, когда… — она замялась. — Когда всё случилось. Карл не перебивал.       — Всё равно странно. Все тут чем-то связаны с землёй, с родными. А я… только с этим кораблём, — она провела ладонью по борту. — «Чёрная Лагуна» для меня и дом, и могила всего, что могло быть. Карл наклонился ближе, его плечо коснулось её.       — Думаешь, дом — это место? Нет. Дом — это когда есть кто-то, кто будет ждать, даже если ты уйдёшь в самый чёртов шторм.       Она посмотрела на него, и в этот момент его рука нашла её ладонь. Он сжал её крепко, но без лишней силы.       — Я не твой отец и не брат, — он улыбнулся виновато. — Но если когда-нибудь почувствуешь, что шторм тебя забирает — ищи меня. Я верну тебя обратно.       В груди Селены что-то сжалось, и она отвернулась, чтобы парень не увидел блеснувшие глаза.— Спасибо, Карл, — её голос дрогнул.       Они ещё несколько минут стояли молча, и море будто успокаивалось вместе с ними. Звёзды мерцали ровно, а вдалеке что-то плеснуло — дельфин или один из тех таинственных обитателей, о которых матросы любили рассказывать страшилки.       Но здесь, на палубе, под звёздным небом, Селена чувствовала: шторм внутри неё хотя бы на одну ночь утих.       Утро на «Чёрной Лагуне» началось привычно — с криков боцмана:       — Подъём, черти морские! Живо на палубу!       Селена открыла глаза от стука сапог наверху — матросы уже носились, перетаскивая ящики с провиантом. Сквозь приоткрытый иллюминатор тянуло солью, сыростью дерева и дымком от костра, где кок варил похлёбку.       Она выбралась из гамака, стянула волосы в хвост и вышла наружу. Солнце только поднималось, золотя палубу. Море впереди было гладким, как зеркало.       — Доброе утро, соня, — раздалось сзади.       Карл стоял с бухтой верёвки на плече. Волосы ещё влажные — видно, успел облиться водой из бочки. Он скользнул по ней взглядом, задержался на миг, уголки губ дрогнули в улыбке.       — Доброе, — ответила Селена, стараясь говорить ровно, но тепло снова разлилось в груди.       День пошёл своим чередом: кто-то драил палубу, кто-то латал паруса, кто-то чинил бочки с водой. Селене поручили перебрать канаты. Карл возился с парусами неподалёку. Иногда бросал короткие фразы вроде «этот оставь» или «возьми нож», но чаще просто молча работал. И всё равно она чувствовала — он рядом.       Время от времени их взгляды пересекались, и оба делали вид, что заняты делом. Но в этих взглядах жило воспоминание о ночи, когда её шторм утих.       Даже когда боцман орал на матросов, а солнце жгло так, что рубаха липла к спине, Селена ловила себя на улыбке без причины.       Казалось, ничто не предвещает беды. Солнце клонилось к закату, море оставалось спокойным, чайки лениво скользили в воздухе. Но к вечеру капитан Ильза нахмурилась, уткнувшись в карту, испещрённую пометками.       — Мы должны были повернуть к северу ещё утром, — пробормотала она. — Кто дежурил у штурвала?       Матросы переглянулись. Один из молодых рулевых поднял руку.       — Простите, госпожа. Я подумал, что течение вынесет нас правильнее…       — Проклятье, — Ильза резко щёлкнула картой, свернула её и бросила боцману. — Мы вошли в Чёрное море.       Эти слова, словно удар грома, прокатились по палубе. Даже самые бывалые пираты помрачнели.       Море, ещё час назад ласковое, теперь будто ожесточилось. Небо затянули тучи — чёрные, словно паруса гиганта. Ветер налетел резкий, рваный, вырывая полотнища из рук матросов. Селену качнуло так, что она едва удержалась на ногах, когда сбоку налетела волна, ударив по борту с такой силой, что корабль заскрипел всем корпусом.       — Все по местам! — голос Ильзы перекрыл вой ветра. — Удержать паруса! Закрепить ящики! Быстро!       Карл успел схватить Селену за руку, когда её чуть не снесло по палубе.       — Держись рядом со мной! — крикнул он сквозь грохот волн.       Море ожило, превращаясь в чудовище. Вода вздымалась стенами, дождь хлестал с неба, смешиваясь с солёными брызгами. И сквозь этот гул Селена могла поклясться, что слышала иное — глухое протяжное рычание, будто в безднах океана пробудилось нечто древнее.       Гроза разразилась мгновенно. Молнии рассекали тьму, на миг обнажая жуткие валы и призрачные силуэты обломков на горизонте — словно кладбищенский флот.       — Это начало… — пробормотал дрожащим голосом один из старых моряков. — Чёрное море не отпускает просто так…       Корабль швыряло, как щепку. Палубу заливала вода, канаты рвались, матросов оттаскивали от мачт, чтобы их не сорвало в пучину. Сердце Селены колотилось так, что собственный стук казался громче раскатов грома. И среди этого ада — Карл, всё ещё державший её за руку, будто боялся отпустить.       Шторм рвал всё вокруг на части. Корабль то взлетал на гребне, то рушился вниз так резко, что у Селены уходил желудок в пятки. Всё слилось в дикое кружение — небо, море, крики, треск досок.       Она пыталась ухватиться за перила, но палуба плясала под ногами. Солёная вода застилала глаза, дыхание сбивалось. И вдруг…       Сквозь рев бури прорезался иной звук. Не ветер, не гром — мелодия. Далёкая, тягучая, словно голос из самой бездны.       — аааа… ааааа… ааааа…       Холодная, завораживающая, печальная. Голос женщины, зовущий и ласкающий. Сердце Селены забилось иначе — не от страха. Взгляд её застыл в темнеющих волнах. Под толщей воды мерцал тусклый огонь, и в унисон с ним звучала песня, каждая нота которой проникала под кожу.       — аааа…       Мир потерял очертания. Крики команды исчезли, ветер перестал хлестать по лицу. Осталась только эта мелодия — гипнотическая, зовущая. Селена шагнула к борту.       — Селена! — крик Карла разорвал наваждение. Его руки резко обхватили её за талию, оттаскивая прочь. Но песня всё ещё звучала в голове.       — ааааа…       Её невозможно было заглушить.       Что-то тяжёлое врезалось в висок — то ли сорвавшийся блок, то ли обломок мачты. Всё оборвалось. В последнюю секунду Селена успела услышать тот самый протяжный зов — аааа… аааа… — и провалилась в темноту.

***

      Очнулась она от крика чайки — резкого, живого, разрывающего тишину. С трудом открыла глаза: солнце било в лицо, щуриться было больно. Голова гудела, словно в ней билось второе сердце.       Над ней пролетела стая чаек, и на миг Селена подумала: всё было сном. Никаких голосов, никакого шторма. Но запах гари, сырости и смолы обжёг нос, развеяв иллюзию. Она приподнялась на локтях. Доски под руками были влажными и липкими — от солёной воды и крови.       — Чёрт подери… где половина команды?! — рычал боцман.       — Припасы ушли за борт! Бочки пустые! — донёсся крик.       — Мачта наполовину треснула, держится на честном слове!       Селена подняла голову — и сердце ухнуло вниз.       Корабль был изувечен. Палуба переломана, перила сорваны, мачта надломлена и висела на груде канатов. Везде валялись обломки, мокрые верёвки, разорванные паруса. Несколько выживших поднимали раненых, но пустых мест было слишком много. Там, где вчера кипела жизнь, теперь зияли пустоты.       Она стиснула зубы, проглатывая горечь. Хотелось верить, что это кошмар, что вот-вот снова раздастся смех товарищей с кружками рома… Но вместо смеха был только плач. Вместо музыки моря — стоны.       И где-то глубоко внутри всё ещё звучало то пение. Едва слышно, будто издалека. Селена сидела на палубе, обхватив себя руками, и смотрела на то, что осталось от её дома — от «Чёрной Лагуны».       Ещё вчера вечером корабль жил: гремел кружками, звенел смехом, дышал ромом и дымом. Каждая доска была родной, каждый парус — небом. «Чёрная Лагуна» заменяла ей родителей, дом, целый мир.       А теперь этот мир рушился у неё на глазах. Разорванные паруса бессильно трепались на ветру, словно изодранные крылья. Мачта, некогда гордая и несокрушимая, стояла надломленная. Корабль жалобно стонал при каждом качке — как живое существо, раненное до полусмерти.       Селена знала здесь каждую доску, каждую щель, где прятала драгоценности и подслушивала разговоры. Здесь прошло её детство. Эти коридоры были её улицами, эти паруса — её небом.       Теперь всё исчезло.       Она почувствовала ком в горле, но слёзы застряли внутри. Осталась только тупая, ноющая боль — будто вырвали сердце.