Пляски

Тёплый весенний воздух был густым и сладким от запаха хвои и влажной земли. Елена возвращалась с полной корзиной молодого зимника и первой горьковатой зелени, её руки были испачканы землёй, а на душе — непривычно спокойно. Она уже почти дошла до первых хижин, как вдруг её путь преградила небольшая группа девушек. Их было пятеро. Две — примерно её возраста, с лицами, уже успевшими повидать суровость жизни, но сейчас оживлёнными любопытством. Остальные — помладше, лет по шестнадцать, смотрели на неё с нескрываемым интересом. Выделялась одна, чуть постарше, с тёмными, заплетёнными в сложную косу волосами и спокойным, уверенным взглядом. Её звали Лира. Лира шагнула вперёд, сложив руки на груди. Начала она говорить с ленивой, почти безразличной интонацией, будто делая одолжение. — Слушай, городская. Ты тут уже… сколько её… — она махнула рукой, — в общем, привыкла, видать. Не сдохла. Она сделала паузу, изучая Елену с ног до головы, её взгляд задержался на корзине с аккуратно уложенными травами. — Сегодня ночь Ярилы. Костер будут разводить большой, за околицей. Песни, пляски… парни с гармошкой… — её голос постепенно терял безразличие, в нём проскальзывало неподдельное оживление, даже азарт. — Старики говорят, нельзя в такую ночь по углам сидеть, дух весны обидится. Так что… приходи. Если не боишься, что ноги от напряженья отвалятся после нашей пляски. Младшие девчонки прыснули со смеху, но беззлобно. Лира уставилась на Елену, ожидая ответа, и в её глазах читался уже не презрение, а скорее любопытство и даже лёгкий вызов. Елена замерла. Приглашение. Не приказ. Не насмешка. Приглашение. Мысли смешались. Её первым порывом было отказаться, отгородиться привычной стеной высокомерия. Но что-то удержало её. Возможно, та самая скука однообразных вечеров, возможно, тлеющий уголёк любопытства, а возможно, просто нежелание выглядеть трусливой в их глазах после всего пережитого. — Я… я не умею, — выдавила она неловко, чувствуя, как горит лицо. — Никто с первого раза не умеет, — фыркнула Лира, но уже почти доброжелательно. — Главное — ноги в руки и в пляс. Придёшь? Елена кивнула, коротко и резко, словно делая что-то запретное. — Приду. Вечером она долго стояла перед своим скудным выбором одежды. Штаны и куртка казались слишком утилитарными. В конце концов, она надела то, что сшила себе сама под руководством Эмили из ткани, выменянной на целебную мазь: длинную, до пола, юбку из мягкого льна, выкрашенного в глубокий зелёный цвет отваром хвои, и простую, но чистую белую рубаху с широкими рукавами. Одежда была простой, но сидела на ней хорошо, и зелёный цвет странным образом оттенял её бледную кожу и светлые волосы, убранные в тугую косу. Уже в сумерках она вышла и направилась за околицу, откуда доносились звуки гармони, смех и ритмичный стук барабана. Сердце её бешено колотилось — не от страха, а от странного, забытого чувства — волнения. За околицей, на большом притоптанном пятачке, окруженном молчаливыми елями, разворачивалось действо, невиданное Еленой никогда прежде. Огромный костер, Ярило, вздымался к темнеющему небу языками живого, танцующего пламени, отбрасывая длинные, пляшущие тени на лица собравшихся. Искры взвивались вверх, как рубиновые искорки, и гасли в бархатной синеве ночи. Воздух дрожал от жара и гудел от энергии десятков голосов. Звуки оглушали. Две гармони, грубоватые и душещипательные, выводили залихватскую, ритмичную мелодию. Барабан, сбитый из цельного куска дерева и обтянутый кожей, отбивал сердце этого праздника — глуховатый, мощный, первобытный ритм, от которого вибрировала земля под ногами. Кто-то свистел, выкрикивал что-то невнятное, полное веселья. И в центре всего этого — пляска. Это не был танец в её понимании, с па и реверансами. Это было буйство плоти и духа. Девушки в ярких, расшитых узорами юбках кружились так, что ткань вздымалась колоколами, обнажая крепкие ноги в сапогах. Парни, сбросившие куртки, отплясывали замысловатые дроби, ловко приседая и вскакивая, их тени гигантами метались по деревьям. Смех был громким, искренним, идущим из самой глубины живота.Запахи сливались в один опьяняющий коктейль: дым костра, жареное на углях мясо, сладковатый хмельной квас, который лился рекой из большого общего бочонка, и терпкий, весенний дух пота и свободы. Елена замерла на краю, чувствуя себя белой вороной в своем скромном зеленом платье. Её аналитический ум тщетно пытался уловить логику в этих движениях, найти систему. Здесь её не было. Был только ритм, жар и безудержное веселье. Лира заметила её, пробилась сквозь толпу, её лицо блестело от пота и счастья. — Стоишь как пень вкопанный! — крикнула она прямо в ухо, перекрывая гам. — Брось свою королевскую важность! Ноги сами знают, что делать! И прежде чем Елена успела что-то возразить, Лира схватила её за руки и потащила в самый водоворот. Сначала Елена окаменела. Её тело, привыкшее к сдержанности и контролю, отказывалось подчиняться этому хаосу. Она двигалась деревянно, неуклюже, сбиваясь с ритма. Но ритм был вездесущ. Он бил в барабан, стучал в висках, отдавался в груди. Жар костра прожигал кожу, запах мяса и пота ударял в голову. Кто-то сунул ей в руку тяжелую деревянную чарку с темным, пахнущим хлебом квасом. Она сделала большой глоток — напиток ударил в голову сладкой, хмельной волной. И что-то щёлкнуло. Опутывающие её путы контроля лопнули. Она перестала думать. Перестала анализировать. Она просто закрыла глаза и позволила телу отдаться на волю мощного, дикого ритма. Её ноги сами понесли её в пляс, сначала робко, потом всё смелее. Юбка закружилась вокруг её ног, волосы выбились из косы и развевались по ветру. Она не знала движений, она просто двигалась, чувствуя, как жар растекается по жилам, выжигая остатки зимнего холода и прошлой боли. Она смеялась. Это был хриплый, непривычный, срывающийся смех, но это был смех. Настоящий. Она кружилась с другими девушками, их руки смыкались в хороводе, лица, красные от огня, мелькали перед глазами, улыбающиеся, дикие, прекрасные. В эту ночь не было Елены Мортиновой, из Астрограда. Не было и забытой пленницы Чернолюта. Была просто женщина у огня, поймавшая ритм весны и впервые за долгие-долгие годы позволившая себе быть свободной. Это было страшно и опьяняюще. Это было живо. Ритм, жар и хмельная свобода кружили голову. Елена, захлёбываясь смехом и собственным непривычным дыханием, отплясывала в общем хороводе, когда вдруг мощное, тёплое касание остановило её вращение. Сильная рука обвила её талию, а другая мягко, но уверенно взяла её руку. Елена вздрогнула и открыла глаза, встретившись взглядом с незнакомцем. Это был парень, которого она раньше не замечала. Высокий, стройный, с плечами, прорисованными под тонкой полотняной рубахой, расстегнутой на груди. Его лицо было смуглым и резким, с высокими скулами и прямым носом. Но главное — его волосы. Длинные, иссиня-чёрные, как смоль, они спадали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, отражая отсветы костра, словно крыло ворона. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на неё с любопытством и дерзкой усмешкой. — Городская птица заплутала в наших лесах? — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и прорезал шум гармони и барабанов, будто он говорил прямо ей в самое ухо. Елена попыталась вырваться, отыскать в себе привычную спесь, но её тело, размягчённое танцем и квасом, не слушалось. А его хват был твёрдым, но не грубым. — Отстань, — выдохнула она, но в её голосе не было прежней ледяной силы, лишь смущённая досада. — Не отстану, — парировал он, и усмешка стала шире, обнажив белые зубы. — У нас такой закон: самая красивая на празднике — моя партия. А ты сегодня — самая диковинная. И он повёл её в танец. Это был уже не безумный хоровод, а нечто иное. Парень двигался с удивительной, почти звериной грацией. Его шаги были чёткими и уверенными, он задавал ритм, вел её, легко подкручивал, заставляя юбку вздыматься волной. Елена, всегда контролировавшая каждое своё движение, теперь могла только довериться ему. Её рука лежала на его плече, чувствуя твёрдые, играющие мышцы под грубой тканью. От него пахло дымом, лесом, хмельным квасом и чем-то диким, мужским. Он притянул её ближе, и на мгновение их тела почти соприкоснулись. Жар от него был почти таким же обжигающим, как от костра. — Я — Ренн, — представился он, не переставая двигаться, его тёмные глаза не отрывались от её раскрасневшегося лица. Она не назвалась. Её имя казалось здесь чужим и ненужным. Он, казалось, понял это и рассмеялся — низко и глухо. — Молчишь? Ничего. По глазам и так всё видно. В них огонь. Наш, лютийский. Проглядывает сквозь астроградскую позолоту. Он снова закружил её, быстрее, почти отрывая от земли. Мир превратился в мелькание огненных бликов, тёмных кудрей Ренна и его пристального, смеющегося взгляда. В груди ёкало что-то тёплое и тревожное. Это было опасно. Танец закончился так же внезапно, как и начался. Ритм сменился на более плавный, и Ренн, всё ещё улыбаясь, отпустил её, сделав легкий, насмешливый полупоклон. — Смотри не зазнайся, городская. Просто повезло с партнёром, — бросил он через плечо и растворился в толпе, оставив её стоять одну посреди пляшущих людей, с бешено колотящимся сердцем и странной, сладкой пустотой внутри. На её талии всё ещё будто горел след от его руки. Елена ещё стояла, пытаясь перевести дух и осмыслить только что случившееся, как сзади раздался резкий, колкий голос: — Ну что, панночка астроградская, понравилось, как наш Ренн тебя вертел? Она обернулась. Перед ней стояла девушка лет восемнадцати, с лицом, испещрённым веснушками, и пышной, огненно-рыжей гривой волос, выбивавшихся из-под платка. Её звали Фрейя, и сейчас её зелёные глаза пылали таким ярким огнём ревности, что могли бы заткнуть за пояс костёр Ярилы. — Он со всеми новенькими так танцует, — продолжала Фрейя, язвительно оглядывая Елену с ног до головы. — Птичку жалко, погладить хочется. Пока не надоест. А надоедаем мы ему быстро. —Она сделала шаг вперёд, и от неё пахло дымом и кислым квасом. — Ты думаешь, он на тебя всерьёз позарился? — она фыркнула, и её курносый нос сморщился. — Ты для него диковинка. Как ручной ворон, который на говорящего попугая смотрит. Посмотрит, посмеётся и улетит. К своим. — Фрейя ткнула пальцем куда-то в толпу, где Ренн, уже с новой кружкой в руке, о чём-то смеялся с другими парнями. — А его — это я. С детства. Так что не зарься на чужое. Потом обидно будет. И больно. Она бросила этот последний выпад, сверкнула глазами и, развернувшись, гордо удалилась, оставив Елену стоять с ощущением, будто её окатили ледяной водой. Опьянение танцем мгновенно развеялось. Сладкая пустота внутри заполнилась знакомой, едкой горечью. Слова Фрейи, грубые и злые, попали точно в цель. Диковинка. Птичку жалко. Вертел. Елена сжала кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. Она снова стала объектом. Не насмешки, нет. Теперь — ревности и снисходительного любопытства. Игрушкой в чужих руках. Даже этот танец, этот всплеск свободы — всё оказалось иллюзией, миражом, рассеявшимся при первом же столкновении с суровой реальностью. Она отступила в тень, под сень ближайших елей, подальше от огня и веселья. Смех и музыка теперь казались ей фальшивыми и раздражающими. Она наблюдала, как Ренн хлопает по плечу одного из друзей, как закидывает голову назад, смеясь. Он выглядел таким… своим. Плотью от плоти этого места, этого народа. А она — вечно чужая. Вечно на отшибе. Острый шип ревности, которого она сама от себя не ожидала, кольнул её под сердце. Не к Ренну — к той лёгкости, с которой он существовал в этом мире. К той уверенности, с которой Фрейя заявила на него права. Вечер был испорчен. Волшебство рассеялось, оставив после себя лишь горький осадок и холодное одиночество. Она тихо повернулась и пошла прочь от костра, обратно к своей одинокой хижине, унося с собой тяжёлое, неприятное чувство, что какие-то границы внутри неё были нарушены, и назад пути уже не было.