Сказки на ночь

На следующий день боль утихла до глухого, терпимого нытья. Раны на спине, под толстым слоем заживляющей мази Эмили, зудели и стягивались с почти неестественной скоростью — сказывалась и сила трав, и собственная, обновлённая жизненная сила Елены. Она смогла самостоятельно сесть на своей лежанке, опираясь на подушки из сена, и даже дойти до стола, где старуха уже поставила дымящуюся миску. Суп был густым, наваристым, с кусками незнакомого, но невероятно нежного мяса и кореньями, разваренными до состояния пюре. Он пах дымом, лавровым листом и чем-то диким, целебным. Елена ела молча, чувствуя, как тепло и сила разносятся по её измождённому телу. Эмили наблюдала за ней своим слеповатым, всё видящим взглядом, не задавая лишних вопросов. Весь день в деревне стояла неестественная тишина. Люди говорили шёпотом, бросали на хижину Эмили быстрые, испуганные взгляды и старались не приближаться к опушке леса. Даже дети не бегали с привычным криком. Весть о том, что кое-кто вернулся из чащи ночью со страшными ранами, просочилась мгновенно. И все понимали, что раны были нанесены не медведем и не волком. С наступлением ночи, когда в очаге уже тлели угли, а за окном воцарилась абсолютная, непроглядная тьма, Елена наконец нарушила молчание. Она сидела, закутавшись в грубый, но тёплый плед, и смотрела на огонёк свечи, колеблющийся на столе. — Эмили, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Кто он? Что это такое… Ярган? Старуха вздрогнула, будто её окликнули из глубокого сна. Она долго молчала, перебирая чётки из засохших ягод и косточек. — Нельзя называть его имя впустую, дитя, — наконец прошептала она. — Он может услышать. — Он уже услышал, — безжалостно констатировала Елена. — И он уже почти что дотронулся до меня. Я имею право знать, с чем столкнулась. Эмили вздохнула, и её взгляд ушёл вглубь веков, в те времена, о которых помнили лишь камни да самые старые деревья. — Чтобы понять Яргана, — начала она, и её голос приобрёл ритмичность старого, забытого сказания, — нужно вернуться к самому началу. К тому, что было до Астрограда, до РадоСвета, до первых часодеев. Ко времени, когда мир был молод, а магия времени была не инструментом, а… душой всего сущего. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Говорят, что первый часодей, Эфларус, был не создателем, а… открывателем. Он услышал музыку времени, ощутил его течение. И он понял, что с ним можно не просто существовать в гармонии. Им можно управлять. Его можно… заставить служить. Это было величайшее открытие и величайшее искушение. Эмили обвела рукой свою хижину, будто указывая на весь мир. — Но у всякого действия есть противодействие. Говорят, что в тот самый миг, когда Эфларус впервые силой воли остановил бегущую воду в ручье, из тени его собственного сомнения, из страха перед собственной дерзостью, родилось нечто. Первая часовая аномалия. Искажение. Побочный продукт великого открытия. Его назвали Ярган. Елена слушала, затаив дыхание. Это была не сказка. Это была история создания её собственного мира, её магии. Но поданная с совершенно иной, тёмной стороны. — Ярган был не монстром, дитя. Изначально. Он был… идеей. Воплощённым протестом. Он видел в часодействе величайшее насилие над природой вещей. Он считал, что время должно течь свободно, что им нельзя управлять, что его можно только чувствовать, слушать… уговаривать. Как делаешь это ты сейчас. Он был первым, кто понял истинную природу времени. Но его понимание было… яростным. Абсолютным. Старуха покачала головой, и в её глазах отразилась древняя скорбь. — Он пытался образумить Эфларуса. Уговаривал его отказаться от пути контроля. Но Эфларус, ослеплённый могуществом, уже не мог остановиться. Он создал первые часовые стрелы — не как проводники воли, а как инструменты подавления, ключи к насильственному подчинению времени. А затем… затем он создал и сам мир Эфлару, наш мир, как воплощение своей власти, как гигантский часовой механизм. — И что же случилось с Ярганом? — тихо спросила Елена. — Эфларус испугался его. Испугался правды, которую тот нёс. Он не мог уничтожить своё собственное детище, часть самой себя. Но он мог его запереть. Он изгнал Яргана из нового, блестящего мира Эфлары. Заточил его в первозданном хаосе, в самых диких, необузданных уголках мироздания, что остались за пределами его упорядоченного творения. В лесах, что старше самых древних гор. В тенях, что не подчиняются свету. Именно поэтому Ярган так силён в чащобах и так слаб в городах, построенных на власти стрел. Эмили выпила глоток воды, и её рука дрожала. — Ярган пришёл в ярость. Отчаяние и предательство Эфларуса извратили его. Его чистая, хоть и ярая идея, превратилась в одержимость. Он поклялся отомстить. Он решил, что если он не может уничтожить часодейство, то будет уничтожать самих часодеев. Всех, кто использует стрелы, чтобы насиловать время. Но… — старуха посмотрела прямо на Елену, — он также ненавидел и тех, кто, обладая даром чувствовать время, не использовал эту силу для борьбы. Кто молчал. Кто прятался. Для него они были предателями, хуже самих тиранов. — Но почему он просто не… убьёт всех? — спросила Елена. — Если он так силён. — Проклятие, — прошептала Эмили. — Эфларус, заточая его, наложил проклятие. Ярган не может покинуть свои леса самостоятельно. Не может напрямую уничтожить весь мир. Ему нужен… проводник. Ключ. Жертва. Она сделала паузу, чтобы слова легли на сердце, как ледяная глыба. — Ему нужна душа, которая объединяет в себе оба дара. Которая может и чувствовать время, как он, договариваться с ним… и при этом уметь управлять им с помощью стрелы, как Эфларус. Только поглотив такую душу, вобрав в себя эту двойственную природу, Ярган сможет разорвать оковы и выйти в мир. Чтобы отомстить. Чтобы уничтожить всё, что построил Эфларус. Чтобы остановить время раз и навсегда. В хижине повисла звенящая тишина. Елена чувствовала, как холодный пот стекает по её спине, щипля раны. — И… что будет с тем, кто убьёт Яргана? — едва слышно выдохнула она. Эмили горько усмехнулась. — Убить его нельзя. Вернее, можно. Но это тоже часть проклятия. Тот, кому удастся уничтожить Яргана… займёт его место. Он унаследует не только его силу, но и его одиночество, его ярость, его вечную жажду мести. И будет заточён в тех же лесах, становясь новым хранителем порога, новым монстром в ночи, ожидающим свою жертву. Эфларус был мудр и жесток. Он убедился, что у его творения не будет конца. Только смена охранников. Она замолчала, дав Елене переварить услышанное. История была чудовищной. Это была не просто легенда о монстре. Это была история о первородном грехе всего часодейства, о цене, которую заплатили за власть над временем. И о том, что расплата всё ещё бродит где-то рядом, в тёмных лесах, дожидаясь своего часа. — Шли столетия, — снова заговорила Эмили. — Ярган, заточённый и одинокий, постепенно менялся. Его первоначальный облик стёрся. Тоска, ярость и жажда мести превратили его в то чудовище, о котором ходят легенды. Он стал охотником. Он заманивать добычу, принимая облик того, чего жертва желает больше всего. Он стал мастером ловушек и иллюзий. И он никогда не останавливается. Он будет преследовать свою цель веками, если понадобится. Потому что для него это не просто охота. Это… священная война. Елена закрыла глаза. Теперь всё встало на свои места. Её способность чувствовать время, её сохранившаяся связь со стрелой… Она была идеальной добычей. Тем самым ключом, который он искал все эти тысячелетия. Он не просто напал на неё. Он выбрал её. И теперь у неё не было выбора. Бежать было бесполезно. Он нашёл бы её. Остаться — значило жить в ожидании следующей атаки, которая будет ещё изощрённее. Перед ней лежал только один путь. Тот, что был проложен для неё древним проклятием. Она должна была либо стать жертвой Яргана и ключом к уничтожению всего мира… либо убить его и самой стать новым монстром, хранителем леса, вечным изгнанником, несущим в себе всю его ярость и боль. Третий вариант не предусматривался. Она открыла глаза и посмотрела на Эмили. В её взгляде не было ни страха, ни отчаяния. Лишь ледяная, бездонная решимость. — Спасибо, бабушка, — тихо сказала она. — Теперь я понимаю. Теперь она знала, с чем имеет дело. И знала, что эта война началась не вчера. Она длилась с самого начала времён. И теперь её очередь вступить в бой.