Воздушный змей

×××

      Славу разъедала ненависть, колючая, как стекловата и жгучая, как тополиный пух. Он вдыхал синий, голубой, серый ветер и чувствовал, как его внутренности и глаза кровоточат — такой красивый май! — чувствовал, как линию крови, идущую из носа, подхватывает ветер и уносит вверх, но не в небо, не в облака, похожие на сахарную вату, а туда, на крышу, к воздушному змею.       В пять лет Слава нарочно отпустил нитку, думая поймать его в воздухе. Но тот, подхваченный синим ветром, закружил по воздуху, пронёсся, дрожа, над проводами, теплотрассой и белым стадионом к овсяной пятиэтажке, врезался в левое окно пятого этажа. Тогда Славе показалась, что змей стал похож на ската, приставшего к стеклянно-бетонному судну, чтобы содрать с его бортов отложения моллюсков и сожрать. Пятиэтажка казалась текстурной, сложенной из тысяч квадратиков-пикселей, торчащих из стен во все стороны. Неправильная мозаика, думал Слава. Он знал, что эти квадраты и есть моллюски, потому что органика — это жизнь, она не может быть правильной симметричной формы.       Слава помнил, как они вскрыли красную ткань, окровавленную ядовитую кожу. Раненный воздушный змей сорвался с борта, утопая в синем небе, зацепился за изгиб дождевой трубы и забился на ветру.       В тот день старшая сестра рассказывала Славе, как погибают шершни:       — Он летит к улью и нападет на пчёл. А те его окружают, берут в кокон и нагревают. Как печка! Шершень сваривается заживо и погибает… Круто, да?       Слава помнил, как змей сорвался с трубы и уполз куда-то вглубь крыши. Мальчик не видел, куда, и жалел, что был на порядки ниже пятиэтажки, жалел, что не мог вырасти до проводов, отобравших небо у него и у птиц, и взглянуть сверху на крышу. Вечером он решил рассказать про змея:       — Как думаешь, систр… — Та скачивала сериал с торрента на ноутбук, купленный для презентаций и курсовых, кажется, «Ночь» или «Сумерки». — Как думаешь? Ма разрешит мне на крышу?       — А..? — Она повернула на него бледное, изрытое родинками лицо, виновато улыбнулась — не слушала — и сказала: — Да… спроси у неё.       Мама была на кухне и катала скалкой сырое тесто. На ободранной белой стене неизменно висел тоскливый натюрморт, написанный маслом. Между двух размытых красных тыкв с зелёными проплешинами на белой вафельной ткани стоял бурый стакан. Слава вспоминал про свой зелёный велосипед с почти красными проплешинами ржавчины — инверсия натюрморта и домашней красноватой теплоты. Из рябиновой плоти буквами «X» и «Y» торчали сломанные веточки той же рябины. Натюрморт — что-то на манер столицы, казалось Славе, престижно и очень грустно.       — Ма… — сказал он.       — Что, Слава?       — Купишь мне скалку? Ты обещала.       — Господи, зачем тебе?       — Я хочу сделать дубину.       — Сделай из палки.       Он сел на табуретку и покачнулся — у табуретки, покрашенной в белый, шатались прямоугольные ножки. Из дерева торчали опилки и шляпки гвоздей — табуретку застелили белым ковриком с родными алыми пятнами.       — Из палки не то, — ответил Слава, оторвал кусок от сплющенного теста и, не прожевав, проглотил. — Я хочу на крышу. Там мой змей! Мне нужно оружие.       Мама вдавила скалку в тесто, раздавила его, и то издало липкий рыхлый звук.       — Его ранили моллюски, — прошептал он в надежде. — Я его спасу! Он там совсем один…       Скрипнул стол, и вены на маминых, обгорелых от стирки руках вздулись.       Его не пустили на крышу.       Слава шёл в садик и носил туда подделки из апельсинов. Слава шёл в школу со сделанными, а после несделанными уроками, проклинал угольные зимние утра, наматывал на линии жизни сотни понедельников, однотонных и одинаковых, как застройка его города и еда в диспансере. Но тоскливая крыша, на которую он так и не решился забраться, всегда была с ним и никогда не покидала узкого тоннеля его зрения.       Змей лежал там, с порванным брюхом, на крыше. Добыча оказалась ему не по зубам. Он был там один, совсем один, но мальчик, смотря на крышу, знал, что змей всё ещё жив и продолжает мучиться.       Сладкая кровавая нить всё текла из носа по синему небу. Извиваясь, как червь, ползла над проводами, теплотрассой и белым стадионом к крыше овсяной пятиэтажки.       Славе было очень жаль своего воздушного змея. 21.05.2025