Часть 1

«Встреча с самим собой относится к самым неприятным.» («The meeting with oneself is, at first, the meeting with one's own shadow.») Карл Юнг *** Воздух в Рубиновом Шпиле всегда был идеальным — прохладным, лишённым каких-либо запахов, кроме слабого аромата полированного камня и роз. Он был стерилен, как и всё, что окружало Елену Мортинову. Как и она сама. Сегодня воздух вибрировал от сконцентрированной магии, гудел тихим, высоким звоном, который ощущали лишь кости, а не уши. Она стояла в центре приватной ритуальной залы. Пол под ногами был инкрустирован сложнейшими серебряными узорами, повторяющими траектории звёзд в час падения самых могущественных династий. Стены были голыми, без окон. Лишь тусклый свет исходил от самих линий на полу, отливаясь в её холодных, голубых глазах осколками льда. Совершенство, — промелькнула мысль, привычная и успокаивающая. Всё здесь, до последней песчинки, было под её контролем. Каждый элемент ритуала был выверен, взвешен и отполирован, как её собственное часовое имя. Она не просто готовилась к акту часодейства. Она готовилась к акту присвоения. Объект её внимания висел в метре от пола, в центре энергетического вихря, ещё невидимого глазу. Часовое имя Лиссы Огневой. Оно пульсировало мягким, тёплым светом, таким же живым и раздражающим, как и его хозяйка. Каждый раз, глядя на него, Елена чувствовала тошнотворный привкус жасмина и зелени — призрачный шлейф той, что украла её жизнь. Нортон. Василиса. Счастье. Всё,что по праву должно было принадлежать ей. Елена провела рукой по воздуху, и перед ней материализовалась её коллекция. Десятки часовых стрел, зачарованные в прозрачном кристалле, как бабочки, пойманные сачком безупречного мастера. Трофеи. Доказательства её силы. Но среди них не было главного. Не было стрелы Белой Королевы. Сегодня она получит не просто стрелу. Она получит всё. — Ты думаешь, любовь — это сила, Белка? — прошептала она беззвучно, обращаясь к пустоте, в которой уже мерещился образ рыжеволосой женщины с глазами полными глупой надежды. — Ты думаешь, твоя жертвенность что-то значит? Это слабость. Грязь. Хаос. А я… я приведу твой хаос в порядок. Её голос в тишине залы прозвучал чётко и металлически. Она не сомневалась. Сомнение было для тех, кто не дотянулся до сути древнего часодейства. Для тех, кто не понял, что истинная власть — не в создании, а в перераспределении. Взятии того, что хочешь, и уничтожении того, что мешает. Она подняла руки. Пальцы, отточенные годами виртуозного владения временем, описали в воздухе сложнейшую симметричную фигуру. Серебряные нити на полу вспыхнули ослепительно. — Я не убью тебя, — продолжала она свой монолог, наращивая мощность. — Это было бы милосердно. Милосердие — ещё одна форма слабости. Я сотру тебя. Я возьму твою силу, твои воспоминания, твою… сущность. И когда я впущу её в себя, я наконец пойму. Пойму, каким именно ядом ты отравила его сердце. И тогда, возможно, я найду антидот. В её словах не было ни капли безумия. Только ледяная, безупречная логика. В этом был весь ужас Елены Мортиновой. Она могла совершить самое чудовищное злодеяние, оставаясь при этом абсолютно, кристально рациональной в собственной системе координат. Магия сгущалась, превращаясь в видимый смерч из сияющих часовых шестерёнок и символов. Воздух запел на разрывах. Часовое имя Лиссы в центре вихря затрепетал, словно живой, и из него потянулись тончайшие золотистые нити — нити её жизни, её души. Елена улыбнулась. Это была не улыбка удовольствия, а улыбка мастера, видящего, как сложнейший механизм наконец начинает работать. — откройся, — её голос стал громче, заглушая гул магии. — впусти и отдай мне то, что ты так небрежно растратила. Твою любовь. Твою боль. Твою… никчёмную, несовершенную жизнь. Она сделала последнее движение, финальный штрих, венец всего ритуала. И в этот миг случилось то, чего её безупречный расчёт не мог предусмотреть. Магия Лиссы не поддалась. Она не стала сопротивляться, как это сделала бы любая другая часодейная сила. Она откликнулась. Дико, яростно, непредсказуемо. Золотистые нити не потянулись к Елене. Они рванулись наружу, как щупальца, и впились в саму ткань реальности вокруг них. И одновременно — в психическое поле самой Елены. Это было похоже на то, как если бы она, желая выпить вино из бокала, вдруг силой выдернула пробку из самой бутылки, и её захлестнул неконтролируемый фонтан. Вместо того чтобы поглотить, её сознание распахнулось. И хлынуло наружу. Воздух в стерильной, идеальной зале затрепетал и пошёл волнами. Из ничего, из искривлённого света и магии, начали проступать образы. Не Лиссы. Её. Маленькая девочка в слишком прекраснои платье, сидящая на слишком большом стуле и заучивающая наизусть генеалогию третьестепенных аристократических родов. Чтобы мама заметила. Подросток, впервые осознанно солгавший, чтобы подставить соперницу, и ощутивший пьянящий восторг не от победы, а от контроля над ситуацией. Молодая женщина, замирающая при виде улыбки Нортона Огнева — не потому что он был так красив, а потому что в его глазах она впервые увидела отражение себя, не как дочь Мортиновых, а как личность. И этот взгляд стал воздухом, без которого она уже не могла. Унижение. Страх. Ярость. Боль. Всё, что было с таким трудом упрятано, зачасововано в самых глубоких склепах её памяти, вырвалось на свободу в виде ярких, нестерпимо vivid галлюцинаций. Елена застыла с широко раскрытыми глазами. Её безупречная поза рухнула. Руки дрожали. — Нет…— это был даже не шёпот, а хриплый выдох. — Нет. Это не… хватит. Но остановить это было нельзя. Это была она. Самая настоящая. Уязвимая. Жалкая. И прямо перед ней, по ту сторону бушующего магического шторма, возникла бледная, испуганная, но живая Лисса Огнева. Её глаза, большие и васильковые, были округлены не от боли, а от шока. Шока от того, что она видела. Она видела всё. Контроль, надстройка всей жизни Елены Мортиновой, обратилась в пыль. Осталось только всепоглощающее, животное чувство позора. И тихий, леденящий душу вопль, сорвавшийся с её губ, уже не имел ничего общего с могущественной хозяйкой Рубинового Шпиля. Это был крик раненого, загнанного в угол зверя. Крик того самого ребёнка, которого так и не заметили. Первым пришло осознание физической боли. Острая, разрывающая, где-то в районе диафрагмы. Елена упала на холодную, неровную поверхность, её безупречные одежды зацепились за что-то острое и порвались. Это было так мелко, так ничтожно по сравнению с тем, что творилось внутри. Внутри был хаос. Её разум, всегда безупречно отлаженный, похожий на самый сложный часовой механизм, теперь представлял собой груду искорёженных шестерёнок и порванных пружин. Мысли не шли, они визжали, сталкивались и рвались, как пена на гребне волны. Стыд. Ярость. Ужас. Паника. Они накатывали приступами, сменяя друг друга. Она зажмурилась, но это не помогало. Видения не были снаружи. Они были нанесены прямо на её веки, выжжены на сетчатке. Маленькая девочка. Мать. Равнодушие. Нортон. Смех. Не для неё. Никогда для неё. Астрагор. Холодный взгляд. «Ты разочаровала меня, Елена». — Довольно… — её собственный голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Прекрати. Это иллюзия. Она попыталась встать, опереться на руки, и её ладонь ушла во что-то мягкое, сырое и холодное. Она отдернула руку. Под ней был не пол её ритуальной залы. Она на груде каких-то полуистлевших книг, обломков мебели и… был ли это чей-то детский портрет, лицо на котором медленно расползалось, как мокрый пергамент? Она подняла голову. И мир перевернулся окончательно. Они находились… нигде. Пространство вокруг было бесформенным и в то же время состоящим из тысяч узнаваемых, но искажённых обломков. Кусок мраморной колонны из её спальни в Рубиновом Шпиле лежал рядом с обгоревшим деревом, напоминавшим те, что росли в саду Огневых. С неба, вернее, с серой, клубящейся пелены, медленно падали снежинки, которые, приближаясь, оказывались страницами из её дневников, испещрёнными её же почерком. В воздухе пахло озоном, пылью и сладковатым запахом увядающих роз — точь-в-точь как в бальном зале в ночь её первого танца с Нортоном. Это было место её памяти. Её прошлого. Вывернутого наизнанку и выброшенного на свалку. — Где… — начала она, но голос снова подвёл. И тогда она увидела её. Лисса стояла в нескольких шагах, спиной к какой-то искорёженной металлической арке, которая медленно плавилась, превращаясь в струйки ртути. Она была бледна. Её рыжие волосы, обычно такие яркие, казались припылёнными в этом унылом свете. Она не смотрела на Елену. Её широко раскрытые глаза были прикованы к призрачному видению, разворачивающемуся прямо перед ней: молодая Елена, на коленях перед Астрагором, униженная и дрожащая. На лице Лиссы не было торжества. Не было даже ненависти. Было… ошеломление. Шок от невольного заглядывания в самое сокровенное. Ярость, дикая и слепая, хлынула в Елену, смывая на мгновение стыд и страх. Она вскочила на ноги, игнорируя головокружение. — Закрой глаза! — прохрипела она, и голос её сорвался на визг. — Не смей смотреть! Это моё! Моё! Она сделала шаг вперёд, намереваясь запустить в Лиссу эфером разорвать её, заставить исчезнуть, стереть этого свидетеля её позора. Но время не слушалась. Вместо привычного холодного потока силы она ощутила лишь жгучее чувство внутри, как будто ритуал выжег её дотла. Её рука дрогнула. Лисса медленно перевела на неё взгляд. В её глазах не было страха перед угрозой. Была странная, неподдельная растерянность. — Я…не смотрю, — тихо сказала она, и её голос, такой живой и тёплый, резанул по слуху после её собственного хрипа. — Оно… просто… происходит. И тогда Елена увидела, как по щеке Лиссы скатывается слеза. Не от страха. Не от боли. От… понимания? Это было хуже любой атаки. Хуже любого оскорбления. Елена отшатнулась, словно её ударили. — Что ты делаешь?— её шёпот был полон настоящего ужаса. — Прекрати это немедленно! Это… это не для тебя! Это моё! Она снова попыталась атаковать, на этот раз просто физически, бросилась вперёд, чтобы вцепиться ногтями в это лицо, заставить замолчать этот взгляд. Но её нога запуталась в складках платья, и она грузно рухнула на колени, прямо в лужу ледяной воды, пахнущей слезами. Унижение сдавило горло. Перед глазами запрыгали чёрные точки. Она, Елена Мортинова, известная всей Эфларе, валялась в грязи собственного подсознания, беспомощная, а её злейший враг… плакала над её болью. — Почему?.. — выдохнула она, уже почти не осознавая, что говорит. — Почему ты не… не радуешься? Ненавидь! Делай что угодно, только… перестань! Лисса медленно подошла ближе. Она не предлагала помочь подняться. Она просто смотрела сверху вниз, и в её взгляде не было превосходства. Была какая-то невыносимая, чудовищная ясность. — Я ненавидела тебя безусловно, Мортинова, — тихо произнесла она. — Я представляла, как ты умрёшь. Тысячу раз. Но это… Она обвела рукой пространство вокруг, это кладбище её сломанных memories. — …это даже мне не пожелаешь . Она произнесла это не с жалостью. С констатацией. С оттенком чего-то, что было похоже на профессиональный интерес целителя, впервые увидевшего рану такой глубины. Елена заломила руки, впиваясь пальцами в собственные предплечья, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Она пыталась найти в себе хоть крупицу старой ненависти, хоть что-то, за что можно было бы ухватиться. Но её ненависть к Лиссе вдруг показалась ей выцветшей и плоской по сравнению с тем всепоглощающим отвращением, которое заполняло её теперь. — Убирайся, — взмолилась она, уперевшись лбом в холодную, влажную землю. — Оставь меня. Уйди и… забудь. Забудь, что видела это. Я заставлю… я заставлю тебя забыть, что ты это видела… Но заставлятт было некому. Её воля лежала рядом с ней в обломках. А Лисса не уходила. Она молча стояла и смотрела. Была свидетелем. И в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием падающих воспоминаний, Елена Мортинова наачала тихо, безнадёжно рыдать. Не от боли. От полного, тотального краха. Тишина длилась вечность. Елена не поднималась с колен. Её рыдания стихли, сменившись глухим, пустым оцепенением. Она уперлась лбом в холодную, влажную землю Свалки, словно пыталась вжаться в неё, исчезнуть. Стыд был жидким огнём в её жилах. Он был единственным, что она могла чувствовать. Шаги. Лёгкие, осторожные. Они приблизились и замерли в шаге от неё. — Ты хочешь, чтобы я забыла? — голос Лиссы прозвучал неожиданно твёрдо, без истерики и не давних слёз. В нём была усталая, каменная решимость. — Хочешь, чтобы я сделала вид, что не видела этого? Что не видела, как ломали тебя с детства? Елена не ответила. Она лишь сильнее вжалась в землю. — Нет, — продолжила Лисса, и её голос приобрёл металлический отзвук. — Ты показала мне своё дно, Мортинова. Самое грязное, самое постыдное. Ты не оставила мне выбора. Она сделала ещё шаг. Теперь её тень падала на Елену. — Ты думаешь, твоя боль уникальна? Ты думаешь, только тебя ломали, предавали и использовали? — в её словах зазвучала горькая, едкая усмешка. — Посмотри. Посмотри на мою боль. И тогда мы будем квиты. Елена почувствовала, как воздух вокруг снова загустел. Но на этот раз вибрация была иной — не холодной и аналитичной, как её собственная магия, а горячей, хаотичной, насыщенной raw emotion. Пространство перед ними дрогнуло. И Свалка Времени ответила. Но на этот раз она выплёвывала не воспоминания Елены. Из пелены серого тумана всплыл образ. Молодая, сияющая от счастья Лисса. Она была на балу, в её руках — Нортон. Они кружились, и она смотрела на него с обожанием, с абсолютной, слепой верой. А потом камера отъехала, и стало видно Елену, стоящую в тени колонны. И на её лице была не просто злость, а леденящая душу, хищная расчётливая. Елена на земле вздрогнула. Она помнила этот момент. Помнила ту сладкую, ядовитую уверенность, что она просто должна подождать, что её время придёт. Но видение не закончилось. Оно сменилось другим. Лисса в слезах, в отчаянии, она что-то кричала Нортону, а он отворачивался от неё с лицом, искажённым ненавистью и отвращением. И сквозь её крики пробивался шёпот Астрагора, нашептывающий ей ту самую чудовищную ложь о "проданной судьбе дочери". Елена видела, как рушится мир Лиссы. Не из-за войны или магии, а из-за одного, идеально подстроенного обмана. И это крушение было в тысячу раз страшнее, чем любое физическое унижение. Затем — годы одиночества. Лисса, прячущаяся в своём королевстве, ночью прижимающая к груди детскую игрушку Василисы и заходящаяся в беззвучном рыдании. Постоянное, грызущее чувство вины. Уверенность в том, что она — плохая мать, монстр, недостойная своего ребёнка. — Ты видела его ненависть? — голос Лиссы был ровным, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — Ты видела, как он смотрел на меня? А знаешь, почему? Из-за лжи. Лжи, в которую его заставил поверить твой драгоценный Астрагор. Ты служила тому, кто разбил мою жизнь вдребезги. И ты называла это любовью. Новое видение. Роды. Одиночество. Страх. И бесконечная, всепоглощающая тоска по дочери, которую она не могла даже обнять. — Ты завидовала моей связи с ней? — Лисса заставила её смотреть, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся за years боль. — Я не могла быть с ней! Я могла лишь смотреть издалека, тайком, под чужим обликом! Я была советницей Клементиной для своей же собственной дочери! Я слышала, как она зовёт другую женщину мамой! И я должна была улыбаться и говорить, что всё в порядке! Видения сменились. Теперь это были сцены битв. Не величественные, а грязные, полные страха и боли. Лисса, раненая, прячущаяся, её измождённое лицо в грязи. Её страх не за себя, а за Василису, который был таким же всепоглощающим, как и её любовь. — Ты не осознано открыла мне своё унижение перед Астрагором? — Лисса наклонилась, и её лицо появилось в поле зрения Елены. Оно было искажено не злобой, а какой-то почти что яростной эмпатией. — А я годами жила в унижении перед всеми! Перед Нортоном, который считал меня монстром! Перед дочерью, которой я не могла признаться! Перед целым миром, который верил в эту ложь! Я была унижена в самой своей сути! И знаешь что? Я не стала из-за этого пытаться уничтожить всех вокруг! Я пыталась исправить это! Елена не выдержала. Она подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз и грязи, глаза — пустыми. —Зачем… — прохрипела она. — Зачем ты это делаешь? — Чтобы ты поняла! — Лисса почти крикнула, и в её голосе впервые сорвалась настоящая, неподдельная ярость. — Чтобы ты увидела, что ты не единственная, кому было больно! Ты носила свою боль как корону! Как оправдание для каждого своего мерзкого поступка! А я… я носила свою как ошейник! И я не сломалась! Я не стала тварью. Она выпрямилась, переводя дух. Воздух вокруг них звенел от её эмоций. — Увидев твои раны, я должна ужаснуться? Испугаться масштаба твоего падения? Я показываю тебе свои, чтобы ты ужаснулась тому, во что ты превратилась, имея на это куда меньше причин, чем я! Наступила тишина. Две вселенные боли столкнулись в этом проклятом месте и взаимно уничтожили друг друга. Елена смотрела на Лиссу. И впервые она видела не объект своей ненависти, не символ, не "соперницу". Она видела человека. Изломанного, искалеченного, прошедшего через ад, который отчасти был создан и её руками. И этот человек не сломался. Не ожесточился. Не стала коллекционировать стрелы. В её душе что-то перевернулось. Старая, привычная ненависть, на которой она строила всю свою жизнь, вдруг показалась ей… мелкой. Ничтожной. Неадекватной тому, что она сейчас увидела и почувствовала. Она не нашла слов оправдания. Все её оправдания, все её "а вот у меня" — рассыпались в прах перед простым, ужасающим фактом: Лисса прошла через худшее. И осталась человеком. Елена медленно, очень медленно поднялась с колен. Она не смотрела на Лиссу. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой. — Я… — её голос был безжизненным. — Я не знала. Это была не просьба о прощении. Не оправдание. Это было констатация краха всей её системы ценностей. Всей её правды. Лисса молчала. Её демонстрация была окончена. Она выложила на стол всю свою боль, весь свой пройденный ад. И теперь смотрела, что Елена сделает с этим знанием. А Елена могла только стоять. И чувствовать, как последние остатки её величественного "Я" — её гордыня, её правота, её превосходство — окончательно обращаются в пыль и уносятся токсичным ветром, гуляющим по этой Свалке. Они больше не были палачом и жертвой. Они были двумя калеками, случайно оказавшимися в одной палате морга, вынужденными рассматривать раны друг друга. И в этом не было ничего святого. Была только голая, неприкрытая, отвратительная правда. И тишина между ними теперь была тяжелее, чем любая битва.