Часть 4

Утро началось с короткого, как щелчок, сообщения: «Я во дворе. Спускайтесь. Дж». Андериа вздрогнула от вибрации телефона, посмотрела на время: 7:13. Он писал, как всегда, на две минуты раньше, чем обещал. В ванной пахло мятной пастой, на кухне — чёрным кофе. Она натянула светло-серый жакет, взяла сумку, в последний момент вернулась за блокнотом — он лежал на столе, как ещё одно сердце. Лифт спускался медленно, и в этой медлительности у неё было время отметиться собственному беспокойству: «Мне это нравится? Или меня держат?». Ответ, как всегда в последние дни, был не один: и нравится, и держат. Он ждал, опершись о машину — светлая рубашка, пиджак через локоть, взгляд живой. На переднем сиденье — бумажный пакет, из которого пахло свежим pão de deus и апельсиновым соком. — Доброе утро, — сказал он, открывая ей дверь. — Я привёз еду. Я знаю, что вы обычно пропускаете завтрак, а это — преступление против труда. — Доброе, — она улыбнулась, садясь. — Это вмешательство? — Это забота, — спокойно ответил он, заводя мотор. — И немного контроля. Я предпочитаю, чтобы люди, за которых отвечаю, не падали в обморок на объекте. Это портит график. Он говорил мягко, но по сути. Она отломила кусочек сладкой булочки, отпила сок. Слова «за которых отвечаю» странно легли тепло. — Сегодня Алкантара, — сообщил он, вливаясь в поток. — Потом пятнадцать минут у меня в офисе — я хочу синхронизировать наши календари. И вечером вам позвонит Инес — она заберёт платье из ателье, подгон готов. На выходные — я планирую показать вам один дом в Кашкайше. Он давно меня ждёт, а я ждал вас. — Ждал меня? — она повернулась к нему. — Да, — он не улыбался. — Этот дом нуждается в тех руках, которые слышат тишину. Вы такие руки. И, — он бросил быстрый взгляд, — прежде чем вы начнёте спорить, что у вас плотный график, я сразу скажу: я уже договорился с вашей студией. В субботу вы работаете со мной. Воскресенье — спите, едите и гуляете где хотите. С кем хотите — если это не мужчина. Он сказал это спокойно, как будто оглашал правила техники безопасности. Она фыркнула, но не обиделась. — Вы — невероятно скромны, Мартинс, — отшутилась она. — Разрешили мне целое воскресенье. — Я учусь делегировать, — парировал он. — И, да, я ревнивый. Я не люблю, когда на мою женщину смотрят как на меню. Даже если «моё» пока — слово для прессы. — Он перевёл взгляд снова на дорогу. — Не спорьте. Мне спокойнее, когда я знаю, где вы. Это мой дефект и моя сила. Я буду им пользоваться. Она посмотрела в окно, на тёмный шнур Тежу, на красные арки моста. «Он ревнивый». Это слово уже звучало не колючим, а просто точным. Она попыталась проверить внутри — не давит ли. Пока — нет. Пока это было как ремень безопасности: он тянет, но не душит. На объекте пахло пылью и деревом. Они поднялись к мезонину, где воздух держался плотнее. Бригада уже знала её в лицо. Знала и его правила: без свиста, без лишних шуточек, без «эй, красавица». Но один новый — молодой электрик с блестящими глазами — всё таки позволил себе лишнее: заметив, как Андериа щурится, приглядываясь к стыку балки и стены, он подошёл слишком близко, вытянул руку, будто собирался поправить ей прядь. — Девушка, вам бы каску, — сказал он, скользнув взглядом туда, где было совсем не про безопасность. Тень от балки сдвинулась, потому что рядом оказался Джелио. Он не стал устраивать сцену. Он встал на полшага ближе к Андерии, заняв собой её линию. Его голос был низким и очень спокойным: — Парень, каску тебе надену я, если ещё раз попытаешься трогать мою женщину без её согласия, — сказал он так, что вокруг стало тихо. — У неё есть слова. Она ими пользуется. Твои руки ей не нужны. Нужны мои люди, у которых руки заняты работой. У тебя какие? Электрик сглотнул, заморгал, отступил. Старший мастер кашлянул, выступил посредником, буркнул: «Понял, шеф», — и уволок парня на другой участок. Джелио даже не смотрел ему вслед — взгляд сразу вернулся к Андерии. — Нормально? — спросил он тихо. — Или слишком? — Нормально, — так же тихо сказала она. Сердце колотилось, но не от страха. От того, что за неё сказали слова, которые она не успела бы сформулировать. — Спасибо. — Пожалуйста, — он кивнул. — И давай договоримся сразу: если кто то лезет — ты не должна быть вежливой. Ты должна быть честной. «Нет» — хватает. Можешь ещё добавить «отойдите». Остальное — я. Она кивнула. «Остальное — я» в его устах звучало так, что спорить не хотелось. Работа пошла ритмом: планки, уровни, световые сценарии. Они спорили — не осязаемо, но плотно. Она настаивала на линейной подсветке под подшивой, он упирался в простые трек системы. Она приводила ссылки, он — цифры. Где то он принимал её, где то — она его. И каждый раз, когда спор становился горячим, она ловила его взгляд: он внимательно слушал. Это успокаивало сильнее, чем согласие. К полудню они спустились вниз, где на ящике из под плитки кто то уже разложил пластиковые стаканчики и термос с кофе. Он налил ей, посмотрел, как она держит стакан обеими руками. — Вы дрожите? — спросил он, как факт. — От адреналина, — ответила она. — И… от того случая с электриком. — Это было красиво, — сказал он. — Вы выдержали. Вам шла ваша тишина. — Он подал ей булочку. — Ешьте. Я сказал, что буду контролировать это. — Вы всегда настолько… — она поискала слово, — договаривающийся и одновременно безапелляционный? — Да, — кивнул он. — И я не прикидываюсь. Если вам нужно больше воздуха — скажите. Я отступлю на полшага. Но я не уйду. — Он посмотрел прямо. — И ещё. Мы перейдём на «ты». Она чуть поперхнулась кофе. — Простите… что? — «Вы» — это как стеклянная перегородка, — он говорил спокойно, но голос стал плотнее. — У нас фиктивные отношения снаружи и вполне реальные договорённости внутри. Я хочу, чтобы мы говорили друг с другом как люди, которые рядом, а не напротив. «Вы» — удобно для протокола. Для нас — нет. Я хочу слышать, как ты говоришь мне «ты». И сам буду говорить тебе «ты». От этого яснее. Теплее. И честнее. Она перевела взгляд на свои пальцы, на наждачную пыль на коже, на исписанную в блокноте страницу. «Ты». Слово было опасным и притягательным, как край лестницы. — Я… не уверена, что готова так сразу, — честно сказала она. — Это для меня — шаг. Большой. — Это и должен быть шаг, — согласился он. — Иначе не имеет смысла. — Он сделал паузу и добавил мягче: — Давай так: на работе при людях мы остаёмся на «вы». Часто это облегчает коммуникацию. В машине, на объектах, когда рядом только наши — можно «ты». И наедине — тоже. Если тебя в какой то момент переклинит — скажешь. Я умею обращаться на «вы». Но я хочу «ты». И, — он улыбнулся краем губ, — последнее слово по этому пункту сегодня за мной. Придётся смириться. Она выдохнула и поняла, что это предложение — чёткое, продуманное — снимает половину её страха. Он опять поставил перила, а не стену. — Хорошо, — сказала она, чувствуя, как внутри скрипят старые шестерёнки. — Попробуем. На «ты». Без свидетелей. И… иногда при свидетелях — если ты скажешь. — Она улыбнулась сама себе. — Это я сейчас сказала «ты»? — Да, — он тихо засмеялся. — И мне нравится, как это звучит из твоих уст. — Он откинулся на ящик. — Привыкнешь. Я — привык. После кофе они вернулись к чертежам. Он стал чуть свободнее в словах — без словесной дистанции его ирония звучала теплее, а жёсткость — честнее. Он позволял себе чуть больше — поправить её рулетку, подать карандаш, задержать взгляд на её профиле. Он держал дистанцию телом, но уменьшил её голосом. И это было почти интимнее. Во второй половине дня они заехали в офис на короткий «синхрон». Он пригласил её в кабинет, вытащил свой планшет, раскрыл календарь. Там был его мир — строгие клетки, цветовые зоны, имена, слоты, стрелки. Он, не спрашивая, взял её телефон, посмотрел на неё — «можно?» — и, получив кивок, поставил общий календарь, синхронизировал встречи, обозначил «тихие часы» после десяти вечера. — Это — про твоё спокойствие, — пояснил он. — После десяти все рабочие люди у тебя пропадают. Меня это устраивает. Тех, кому потребуется что то действительно важное, я отфильтрую сам. Я — твой фильтр. И да, — он поднял взгляд, — Тьягу — отдельно. Он прислал тебе три сообщения ночью. Это неуважение. Я ему позвоню. — Не нужно, — быстро сказала она, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я сама справлюсь. — Хорошо, — легко согласился он, но взгляд стал строже. — Тогда сегодня до восьми ты ему пишешь: «Только по делу и в рабочие часы». Без смайликов. С точкой. Если он проигнорирует — дальше я. — Он на секунду смягчился: — Я не собираюсь лишать тебя самостоятельности. Я собираюсь убрать шум и лишних. Это разное. Он говорил так уверенно, что спорить было бы детски. Андериа кивнула. Ей было странно и спокойно одновременно — как будто ей сняли часть тяжести, но оставили мышцы. — И ещё, — добавил он, закрывая планшет. — В субботу мы едем в Кашкайш на два дня. Я снял дом. Не бойся, это не «пристань к берегу». Это рабочий выезд и немного воздуха. Никаких навязываний. Я хочу, чтобы ты увидела объект в разном свете. И я хочу тебя… — он на секунду задумался, явно выбирая слово, — рядом. Без суеты. — На два дня? — удивилась она. — Это много. — Для нас — достаточно, — ответил он. — Я не любитель «на час туда — час обратно», когда речь о важных вещах. Мы сделаем дело и узнаем друг друга на метр ближе. Это не обещание большого романа. Это честная попытка. — Он посмотрел прямо, без привычного защитного юмора. — И да, я ревную. И да, я контролирую. И да, последнее слово часто за мной. Но я не забираю твоё слово у тебя. Помни об этом, даже когда я буду наглеть. Он поднялся, обошёл стол и встал прямо перед ней — не слишком близко, но ровно на той грани, где начать дышать вместе легко. Его рука поднялась — медленно — и зависла, спрашивая. Она кивнула. Он положил ладонь ей на талию — не утягивая, не удерживая, просто — присутствуя. Его взгляд стал темнее. — И ещё одно, — голос понизился — больше бархат, чем приказ. — Я хочу попросить тебя кое о чём личном. Мы уже держим друг друга за руку на публике, мы договорились о «ты», мы целуемся у твоего подъезда. Я хочу, чтобы ты позволила мне поцеловать тебя сейчас. Не долго. Не шумно. Наедине. Просто потому что я этого хочу. И ты. Она не ответила сразу. Это был день, в котором он делал много шагов навстречу и вовнутрь. Она проверила себя — не пугает ли её его скорость. Странно — нет. Не страшно. Тепло. И в горле — сухо. Она слегка сглотнула, подняла глаза: — Хочу, — сказала она, и слово оказалось не страшным. Её руки сами нашли боковые швы пиджака — нужен был опорный жест, чтобы не потерять равновесие в собственной смелости. Он наклонился. На этот раз поцелуй был не воскресной открыткой, а будничным, настоящим. Он был медленным, внимательным, в нём не было спешки, но была заявка на глубину. Он остановился раньше, чем могла бы испугаться она. Отстранился и просто посмотрел — проверяя, всё ли хорошо. — Нормально? — спросил он. — Да, — выдохнула она и неожиданно улыбнулась. — Даже очень. — Отлично, — он на секунду приложил губы к её лбу — коротко, тепло, — и отступил. — Возвращаемся к цифрам и людям. Вечером я отвезу тебя домой. И не спорь, — он поднял ладонь, предупредив её реплику, — мне спокойнее, когда я знаю, что ты добралась. — Ты умеешь выбирать красивые слова для контроля, — не удержалась она. — Я умею говорить правду, — он так же быстро ответил. — И, кстати, ты написала Тьягу? — Напишу по дороге, — призналась она. — Напиши сейчас, — его взгляд был настойчивым, но не жестоким. — Это две строки, которые сэкономят нам много неприятностей. Она взяла телефон, набрала: «Тьягу, только по делу и в рабочие часы. Спасибо за понимание». Палец замер над экраном. Пересилила, отправила. Сердце бухнуло в ребра. Почти сразу пришло: «Ого, строго. Ладно». Без смайлика. Она облегчённо выдохнула. — Хорошая девочка, — пробормотал он — не сладко, а почти делово. И, поймав её взгляд, быстро добавил, заметив, как она напряглась: — Это не приказ. Это удовлетворение. Ты выдержала линию. — Меня не надо дрессировать, — спокойно ответила она. — Я тебя не дрессирую, — так же спокойно сказал он. — Я тебя настраиваю. И сам настраиваюсь под тебя. И, да, иногда я буду говорить что то, что тебе не понравится. Можешь мне об этом говорить. Но не тогда, когда я закрываю фронт, окей? — Окей, — кивнула она. И сама удивилась, как естественно это «окей» пролегло между ними. Вечером, когда он привёз её к дому, в подъезде пахло мокрым камнем — прошёл дождь. Он не торопился уезжать, сидел, выключив мотор. Тишина в машине была не пустая — наполненная. Он повернулся к ней, провёл взглядом по её лицу так, будто запоминал. — Завтра я заберу тебя не в семь пятнадцать, а в семь, — сказал он. — Мы заедем за кофе и пастел-де-ната у «Manteigaria». Я хочу, чтобы у тебя было что то простое и хорошее перед нашим выездом в Кашкайш. Я заранее извиняюсь за свою ревность: там будет один старый друг семьи — он любит задавать вопросы с подтекстом. Я отвечу сам. Тебе не нужно будет бороться. — Он улыбнулся чуть дерзко: — А если он посмотрит на тебя как на витрину — я посмотрю на него как на стену, которую пора снести. С меня хватит одного взгляда. — Пожалуйста, без драки, — попросила она, но улыбнулась. — Я умею драться словами, — серьёзно ответил он. — Кулаки — на крайний случай. Но, — он наклонился ближе, — если кто то попытается тебя унизить — я не буду деликатным. И не из «ревности». Из принципа. Она кивнула. Это было то, что в нём было «дикарём» — предельно простая линия «свои — под защитой». Её это не пугало. Её это — согревало. — И последнее на сегодня, — он склонил голову, как будто выносил приговор, который будет мягче, чем слово. — Привыкай к «ты». Скажи мне сейчас что нибудь простое. Без фильтров. Она посмотрела на него, подумала секунду. Потом сказала: — Ты — невозможный. Но мне с тобой спокойно. Его глаза на секунду потемнели от удовольствия, в уголках дрогнула улыбка. — Приму оба приговора, — сказал он. — И, чтобы уравновесить, добавлю свою шутку на вечер: не переживай, я не съем тебя. По крайней мере - не на парковке, — он сказал это вполголоса, с ленивой усмешкой, сразу же добавив, видя, как у неё расширились глаза: — Шучу. Наедине — только то, что ты разрешишь. И в темпе, в котором ты дышишь. Она покачала головой, хмыкнула: — Плохой. — Правильный, — поправил он. — И твой. По договору — точно. А дальше — посмотрим. — Он наклонился, коснулся её виска губами — легко, как печать: «домой». — Спи. Завтра будет длинный день. Она вышла, остановилась на полшага, обернулась: — Джелио? — Да? — Спасибо за булочку утром, за «ты» днём и за то, что ты остановился в поцелуе раньше меня. Это… важно. — Я слышу, — сказал он мягко. — И буду слышать. — Он откинулся на сиденье. — И помни: последнее слово — моё. Но право сказать «стоп» — твоё. Это две разные власти, и их нельзя путать. Она улыбнулась и ушла в подъезд. Дома, снимая жакет, она поймала себя на том, что шепчет вслух: «ты… ты… ты», — проверяя, как слово ложится на язык. Оно казалось живым. Ночью, перед сном, пришло короткое сообщение: «Будильник на 6:15. Я в 7:00 буду. Не спорь. Дж». Она усмехнулась и поставила будильник на 6:10, чтобы выиграть свои пять минут. «Последнее слово за тобой? Конечно, — подумала она, выключая свет. — А эти пять минут — за мной». В этом маленьком упрямстве было всё: её характер, его контроль и то новое, что росло между ними — не по схеме, но по линии, которую оба уже научились держать.