Часть 11

Утро затихло — редкая передышка между заседаниями и стройками. На кухне пахло кофе и горячим хлебом; за окном Лиссабон медленно подтягивал ставни. Андериа стояла, прислонившись бедром к столешнице, пролистывала почту. Джелио подошёл сзади, забрал телефон, перевёл на «не беспокоить» и положил на верхний шкаф, куда ей, маленькой, было не дотянуться. — Верни, — она протянула ладонь, больше для формы. — После девяти, — он поцеловал её в висок, не спрашивая, и отступил на шаг. — Мы два дня выжигали дыры в этой неделе. Сегодня ты дышишь. У нас регистрация в мэрии в одиннадцать. До этого — кофе, душ, поцелуи. Документы я забираю сам. — Он дернул подбородком на бумажную папку на столе: — Свидетели в курсе. Тереза уже счастлива, что успела полностью собраться и сделать все бьюти-процедуры. — Ты всегда всё забираешь, — проворчала она, но улыбка всё равно прорезала голос. — Забираю лишнее. Оставляю нужное, — он подмигнул. — Кстати, платье. И платок — твой семейный. Он должен быть с нами. Она достала узкую льняную ленту с маленькой вышивкой — подарок от мамы и тёти. Провела подушечкой пальца по нитям. Мелочь, а сердце сжалось так, будто платок был якорем. — Возьму, — тихо сказала. — Спасибо, что помнишь. — Это то малое, что я не забуду, — он посмотрел на неё теплым, внимательным взглядом. Они успели заглянуть в больницу до мэрии. В палате было светло; отец сидел в кресле, газета на коленях, очки съехали на конец носа. Мать ковыряла крышку пластикового контейнера с йогуртом — бесполезные «здоровые» советы врачей доводили её до смешного. — Вы прекрасно выглядите, senhor Мартинс, — сказала Андериа искренне. — Я прекрасен, да, — фальшиво-гордо отозвался он, потом кивнул на сына: — Прекрасные у меня дети. — И вдруг: — И ты, — повернулся к Андерии, — тоже моя. Если ты не против. Она смотрела на его морщинки у глаз и поняла, что «моя» может звучать по разному. Иногда — как ловушка. А иногда — как дом. — Я за, — сказала она просто. Джелио молча положил ладонь ей на спину — коротко, на секунду. Отец попросил достать тот самый семейный плотницкий карандаш. Джелио достал, передал отцу. Тот постучал по груди сына: — Держи ровно. Не только балки, но и то, что ты сегодня делаешь. Будет что вспомнить. — Будет, pai, — ответил Джелио. — Мы заедем после. — Не заедете, — вмешалась мать. — Я хочу фото. Из мэрии. Мне на холодильник. — Принесём, — пообещал он, и в этом обещании было больше, чем «сделать снимок». *** Мэрия встретила прохладой, старым камнем и голосами людей, которые пришли за тем же: поставить жизнь в рамку, чтобы она не рассыпалась. У стойки — очередь, никто не спешит. Тереза махала рукой из угла — стрельчатые стрелки на глазах, серьёзный торжественный пиджак. Рядом, неловко держа букет из эвкалипта, стоял Карлуш — удивительно органичный в роли свидетеля. — Я нервничаю, — призналась Андериа на ухо Джелио, пока они заполняли последнюю форму. — Я нет, — честно сказал он. — Я только хочу, чтобы ты была рядом. Всё остальное — шум. Они вошли в зал — маленький, светлый, с портретом президента и смехотворно громадными розовыми розами в вазе. Регистратор — женщина с добрыми руками и деловым лицом — попросила паспорта, сверила подписи. Всё было до смешного просто и правильно. — Хотите сказать пару слов? — спросила она, подняв взгляд. Он повернулся к Андерии. Не «я — каркас, ты — свет». Никаких лозунгов. Просто: — Я не идеальный. Я упрямый, ревнивый, я люблю командовать. И это не пропадёт. Но я умею слышать. И останавливаться, когда ты скажешь. Я не хочу обещать, что буду другим. Хочу обещать, что буду рядом. И буду держать то, что беру. Тебя. У неё дернулась губа — то ли от смеха, то ли от слёз. — Я — тонкая, — сказала она. — Не хрупкая, но тонкая. Я люблю тишину и свет, я иногда теряюсь в шуме, а ты умеешь выключать его одним движением. Я обещаю говорить «нет», когда это важно. И говорить «да», когда это важно. Обещаю кивать, когда ты прав, и спорить, когда нет. И обещаю быть твоей. Тереза всхлипнула, Карлуш шумно прочистил горло, регистраторша профессионально улыбнулась. - Прошу Вас ответить, Андериа Фигейра, вы согласны выйти замуж за Джелио Мартинс? - Да, - радостно пролепетала она. - Джелио Мартинс, вы принимаете Андерию Фигейра в качестве законной жены? -Да, - это звучало максимально уверенно. — Тогда расписываемся, — сказала она, и перья зашуршали. Кольца подождали ровно две секунды — ровно, чтобы листы легли в папку. Он надел ей, она — ему. Он поцеловал без пауз, спокойно, глубоко — тот самый «уверенный» поцелуй, который перестал спрашивать разрешений, потому что ответ был очевиден. Они вышли на крыльцо, солнце ослепило на секунду, Тереза щёлкнула телефоном, Карлуш сделал вид, что это просто тест фокуса. — Очень взрослые, — сказала Тереза. — И красивые. — Я голоден, — объявил Джелио. — И счастлив.— Он взял Андерию за руку. — Поехали есть. И потом - работа. Они выбрали тихую кафешку на задней улице — без туристов, с мужчинами, которые спорили о рыбе, а не о политике. Он усадил её спиной к залу — привычный жест. Заказал на двоих, не спрашивая — знал, что она любит. Его телефон, положенный экраном вниз, всё равно дрожал. Он щёлкнул рычажком, оставив только «мама» и «Патриша». — Обед без новостей, — сказал он. — Потом ты поедешь домой и поспишь. Завтра показ в ассоциации, и мне нужна ты в форме. — Я заеду на Алкантару, — спокойно ответила она. — На полчаса. Хочу поправить узел света у лестницы. И образцы. Нужен срез. Он поставил вилку, посмотрел прямо. — Нет. Сегодня нет. Там полгорода таскается. Ты и так всё пересчитала. Мы ставим «тишину» до вечера. А потом у меня дома соберём итог. — Я не прошу согласия, — довольно мягко сказала она и улыбнулась так, как умеет — чуть виновато, но по взрослому. — Я скажу «нет» только если убедит факт. Тебе ведь это нравится. Он скривился — от раздражения и восторга одновременно. Её самостоятельность в нужный момент была именно тем, за что он её взял в жизнь. И всё же… — Полчаса, — уступил он. — И с охранником. Я отправлю Луиша. И платок. И не геройствовать. Если появляется кто то лишний — уходишь. Не демонстрируешь стойкость, это никому не нужно. — Договорились, — кивнула она. Они поели. Он проводил её до машины, поцеловал быстро, коротко укусил нижнюю губу — она ничего не успела сказать, только вдохнуть. Он улыбнулся, погладил ладонью по шее — собственник. И уехал в офис разгребать бумажные завалы. А на Алкантаре было жарко и пахло известью. Луиш — крепкий, молчаливый охранник, держался рядом, не нависал. Андериа поднялась на площадку лестницы, включила свет, отметила, как «стекает» поток — не туда. Ещё полшага — тень уходит слишком резко. Она сняла крышку, поменяла угол. Внизу кто то громко смеялся. Она не отвлеклась. — Senhora, — позвал молодой электрик — тот, что недавно пришёл в бригаду. — Давайте я подержу? Вы так… — он распластал руки, показывая, как она тянется. — Держите здесь, спасибо, — коротко попросила она, кивая на штангу. — Смотри под ноги. Он стал слишком близко — не хамил, просто был, как многие в его возрасте, слишком «смелым». На площадку поднялся ещё один — с камерой. Не фотограф из прессы — но тот самый тип, который «для соцсетей снимает». — Без фото, — сказала она ровно. — Сегодня не тот день. — Пять секунд, senhora. Вы же красивая, — парень поднял телефон. Дальше всё было быстро: тяжелые шаги, тень закрыла свет. Джелио — как будто вырос из бетона. За ним — ещё двое из охраны. Телефон из рук парня исчез в движении, которое не было грубым, но было окончательным. — Ты кто? — спокойно, почти лениво. — С каким разрешением снимаешь? — Парень что то пробормотал, краснея. — Вон, — кивнул Джелио на выход. — Сейчас — вон. — Тон не поддавался спору. Электрик отодвинулся на три шага сам, как только прочитал взгляд. Луиш занял место по периметру. Андериа стояла на ступени, одна рука — всё ещё на светильнике, сердце — где то внизу. — Ты в порядке? — он поднял голову. — Да, — голос у неё был ровный — только пальцы выдавали дрожь. — Я почти закончила. Он поднялся. Встал на ступень ниже, взял её за талию, спустил — легко, как мешает спускаться ребёнку с высокой полки. Не спрашивал. Просто сделал. На последней ступени она дёрнулась — то ли от усталости, то ли от того, как он держит. — Я сказал «сегодня — нет», — тихо, но очень твёрдо произнёс он, когда они оказались в пустой комнате рядом. Дверь закрылась, воздух стал прохладнее. — И что у нас в итоге? Молодые умники с телефонами. И ты — на лестнице одна. Нахрена? — Потому что узел был неправильным. И потому что завтра будет поздно, — она не повышала голос. — Я не кукла из шкафа, Джелио. Я не хожу только туда, где ты повесил табличку «безопасно». — Я не вешаю таблички от скуки, — он шагнул ближе, запах его рубашки перебил известь. — Это не ревность. Это здравый смысл. И да, я ревную тоже. Когда к тебе липнут вот такие «смельчаки». Мне не нравится, когда к тебе подходят близко. Я не прошу, я говорю. Ты — моя жена. Я буду держать вокруг тебя периметр. Даже если тебе кажется, что это перебор. Она вскинула подбородок — не для войны, для того, чтобы он увидел: она тоже есть. — Я — твоя жена, — спокойно повторила она. — Не твой объект. Я слышу тебя. Я даже согласна с охранником и с платком. Но не говори со мной, как с ребёнком. И не забирай у меня работу. Пожалуйста. Он замолчал на секунду — пересчитал, как умеет. Уступил ровно там, где не проигрывал. — Окей, — сказал он. — Я не буду говорить, как с ребёнком. И не буду забирать работу. Но не ставь меня в позицию, где я должен доедать твою смелость. Я не люблю это. Я люблю, когда ты возвращаешься целой. Договор? Её плечи опали. Пальцы перестали дрожать. Она кивнула. — Договор. Он смотрел на неё так, будто всё остальное из комнаты исчезло. Потом подался вперёд, одной ладонью упёрся рядом с её виском в стену, другой — обхватил её затылок. Поцеловал резко, глубоко, как будто надо было выкурить из них обоих разговор. Она ответила — не смущаясь. Его рука скользнула ей под блузку — ладонь горячая, уверенная. Он не спрашивал. И она не хотела, чтобы он спрашивал. — Замок, — выдохнула она, сама пальцами нащупав щеколду на двери. — Я уже, — пробормотал он, скользя губами по её шее ниже, туда, где платок утром прикрывал кожу. Он сдвинул ткань, прикусил осторожно — так, что у неё взорвалось внизу живота. Поднял её, посадил на узкий подоконник, раздвинул колени. Дерево скрипнуло, воздух стал горячим. — Я злой, — сказал он ей в ухо, голос глухой. — Если бы этот парень ещё раз поднял телефон… — Он не договорил, потому что она стянула с него пиджак, спихнула на пол. Его руки были всюду сразу — на талии, на бедре, на ребрах. Он держал, направлял, говорил короткими фразами — «сюда», «смотри на меня», — и это звучало как музыка для её нервной системы. Она цеплялась за его плечи и знала, что может сказать «стоп», но не хотела. Он поймал её ритм, угадал, когда нужно сильнее, когда мягче. В какой то момент она потеряла счёт, где у неё кончаются руки, где начинается его грудь, где суть и где стены. Он остановился ровно там, где надо. И не отпускал — держал, пока её дыхание не выровнялось. Потом уткнулся лбом в её ключицу, смеясь бесшумно, как человек, которому стало легче. — Теперь ты меня услышала? Сначала безопасность, потом все остальное, — спросил он, когда смог говорить. — Услышала, — прошептала она, пальцами разглаживая его волосы. — И снова хочу, — добавила она нечаянно, и он усмехнулся. Они поправили одежду. На выходе он ещё раз провёл взглядом по бригаде таким образом, что желающих шептаться рядом с ней не осталось. Луиш шёл чуть сзади, как тень. *** Вечером больница. Отец сидел уже на кровати. Мать передала фото: «Мэрия. Мы всё видели. Красивые». Тётя Амалия прислала аудио: «Если обидишь мою девочку — я принесу тебе кастрюлю на голову. Но ты молодец. Понял?». В палате смеялись все. — Мы расписались, pai, — сказал Джелио, не делая пафоса. — Сегодня. Тихо. — Я видел. Я рад, — отец кивнул. — И да, не забудь: я хочу внуков— Сказал и сделал вид, что ничего не сказал. — Он шутит, — шепнула мать Андерии в телефон, а тётя на заднем плане крикнула: «Не шутит!». Они уехали домой уже в сумерках. В ленте новостей — коротко: «Суд частично снял обеспечительные меры… Запланировано заседание по существу». Патриша прислала смс: «Хороший день. И поздравляю». Тереза: «Я плакала в мэрии. И фото прекрасное». — Завтра ассоциация, — сказал он, сидя на краю кровати и вытаскивая её волосы из резинки. — Я отвечаю на вопросы о бюджете и графике. Ты показываешь изменения и объясняешь философию. Никаких комментариев по тяжбе. Ни одного. К Маттео не подходить. Если он к тебе подойдет, я рядом. — Ты ревнивый, — сказала она, запуская пальцы ему в волосы. — И мне это… нравится. Не всегда. Но сейчас — да. — Я не хочу делить тебя с чужими глазами, — он произнёс это так просто, что захотелось улыбнуться. — И да, я буду говорить «нет», когда надо. Такие правила работают. — Он склонился, поцеловал её без спешки — спокойно, глубоко. — Жена. Слово легло как вода — тёплая, прозрачная, настоящая. Она улыбнулась в поцелуй. — Муж, — ответила. Ночь была другой — не «срывает крышу», не «умираем в объятиях», а как после сильного дождя, когда всё чистое и воздух плотнее. Они долго молчали, так тесно, как сидят двое, у которых общего — уже больше, чем у любого шторма. Он уснул первым, положив руку ей на живот — как будто отмечая «здесь — дом». Она прислушалась к его ровному дыханию, закрыла глаза. Утром они проснулись раньше будильника. Он первым встал, приготовил кофе, вернул с верхнего шкафа её телефон: «Теперь можно». Она посмотрела на экран — ничего, кроме «мама» и «Патриша». Тишина, которую он поставил между ней и миром на ночь, сработала как лекарство. — Готова? — спросил он. — Да, — сказала она. — И спасибо, что поддержал. — Я буду поддержать дальше, — ответил он просто. — И да, — прищурился, — если ты ещё раз уйдёшь на лестницу одна — я запру тебя в машине. На двадцать минут. С поцелуями. Это хуже, чем охранник. Имей в виду. Она рассмеялась громко — и поняла, что всё правильно: они в центре дизайнерской войны, но могут смеяться. Они выехали рано. Город просыпался, развешивая на верёвках бельё и планы. Впереди — ассоциация, заседание по сути, очередная порция чужих глаз. Но у них уже был другой фронт: «мы — муж и жена». И этот фронт никто не собирался брать. Его держали двое — те самые, кто вчера сказал в мэрии простое «да». И поставили рядом свои фамилии — не в новостях, а в жизни.