Часть 2. По чужим правилам

Ольга проснулась от непривычной тишины. Того оглушительного, всепоглощающего воя ветра больше не было. Сквозь заиндевевшее стекло мансардного окна пробивался слепящий, ровный белый свет. В печке ещё тлели угли, наполняя комнату сухим теплом. Она приподнялась на локте. Пацаны и Кисляк ещё спали, кто храпел, кто ворочался. А вот место Вадима у стены было пусто. Его куртки там тоже не было. Тихо спустившись по скрипящей лестнице, Ольга нашла его в сенях. Он стоял у приоткрытой двери, курил, глядя на занесённую снегом улицу. На плечах у него была накинута та самая акулья толстовка. — Метель стихла, — сказал он, не оборачиваясь, словно почувствовал её присутствие. — Но нас тут основательно припорошило. Высота по пояс, не меньше. Ольга подошла к двери. Картина, открывшаяся взгляду, была одновременно пугающей и завораживающей. Белое, абсолютно чистое, нетронутое полотно снега, натянутое между домами. Небо — низкое, свинцово-серое, тяжёлое. Воздух морозный, колкий, и тишина... абсолютная, глубокая, звенящая. Ни звука. Казалось, весь мир вымер. — Связь? — спросила Ольга, и её голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. Вадим показал ей свой телефон. На экране по-прежнему красовался злой красный крестик. — Ничего. Дед Миша говорит, после таких метелей связь могут восстанавливать сутки. А дороги... дороги будут расчищать и того дольше. Из глубины дома послышалось возня и кашель. Вскоре появился и сам хозяин, уже одетый, бодрый, с тем же властным видом. — Ну что, живые? — окинул он их своим орлиным взглядом. — Завтрак будет через полчаса. А пока... — он ткнул пальцем в Вадима, — ты, главный, со мной. Пойдём, проверим, как там твои орлы в общаге устроились, дров им подбросим. Баба Катя, жена моя, каши наварила на всю ораву. Вадим кивнул, натягивая ботинки. — Ольга Сергеевна, вы тут, пожалуйста, проконтролируйте наших сонь, — бросил он ей с порога уже с привычной лёгкой ухмылкой. — Чтобы не проспали всё лучшее. Они ушли, оставив Ольгу одну в тихих, наполненных утренним светом сенях. Она вернулась наверх. Пацаны начинали просыпаться, потягиваясь и кряхтя. Кисляк уже сидел на своей раскладушке, сноровисто завязывая шнурки. — Что, Ольга Сергеевна, будем жить? — хрипло спросил он, и в его глазах читалось облегчение. — Похоже на то, — ответила она и, к собственному удивлению, добавила: — Идите умываться. Скоро завтрак. И... спасибо вам вчера. За... организованность. Кисляк удивлённо поднял брови, потом кивнул, сдержанно улыбнувшись. — Да мы же команда. Так и надо. Команда. Это слово снова прозвучало в её адрес. Пусть и косвенно. Через полчаса всё их невольное братство по несчастью собралось в просторной кухне деда Миши. Длинный стол ломился от еды: дымящаяся пшённая каша с маслом, солёные огурцы, квашеная капуста, горка блинов и тот самый медный самовар. Баба Катя, худая, молчаливая женщина с добрыми глазами, молча подкладывала всем еду. Ели молча, с жадностью наверстывая упущенное. Атмосфера была странной — смесь облегчения, усталости и неловкости. Разговор за столом начал дед Миша. — Так, — отложил он ложку. — Положение. Связи нет. Дороги занесены. Расчистка, по опыту, минимум день, а то и два. Значит, вы у меня в гостях ещё на сутки. Ольга почувствовала, как внутри всё сжалось. Ещё сутки здесь? Вне графика, вне планов? — Но сидеть сложа руки — не дело, — продолжал дед, и в его глазах блеснул тот самый знакомый азарт. — Особенно для мужиков. Вот что. Позавчера я как раз начал расчистку старого катка за спортколледжем. Дело за малым — закончить. А то зря, что ли, вы тут все здоровые собрались? Вадим чуть не поперхнулся чаем. Кисляк замер с блином в руке. Пацаны перестали жевать, уставившись на деда. — Каток? — переспросил Вадим. — Вы предлагаете нам... поработать? — А что? — дед Миша хмуро посмотрел на него. — Руки не отвалятся. И вам разминка, и мне помощь. А то скучать тут будете. Или вы, городские, только клюшкой махать умеете? — Мы можем! — неожиданно бодро крикнул Михалыч, и несколько голосов его поддержали. Сидеть взаперти и правда уже надоело. Все взгляды невольно переметнулись на Ольгу. Как отреагирует главный антихоккейный идеолог? Ольга медленно опустила ложку. Она чувствовала на себе два десятка пар глаз. И особенно — пристальный, изучающий взгляд Вадима. Мысленно она перебрала варианты. Возмутиться? Приказать? Но по какому праву? Они были в гостях. И дед Миша был единственной их опорой здесь. И тогда она сделала нечто совершенно для себя немыслимое. — Это... — она выдержала паузу, — рациональное предложение. Физическая активность поможет поддерживать тонус и не замёрзнуть в ожидании. — Она сказала это своим обычным, сухим, административным тоном, но смысл был очевиден. Она соглашалась. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом Вадим громко рассмеялся. — Ну что ж, раз Ольга Сергеевна одобряет с точки зрения поддержания тонуса... — он подмигнул ей через весь стол, — значит, дело решённое. После завтрака — на расчистку катка! Ольга отвернулась, делая вид, что не видит его подмигивания, и принялась за кашу. Внутри у неё всё переворачивалось. Она, Ольга Москвина, только что дала добро на хоккейную активность. Правда, пока только на расчистку льда. Но для неё и это было революцией. За окном, в ослепительной белизне, лежал новый день. Полный неопределённости, нарушенных планов и... чего-то ещё. Чего-то, что заставляло её сердце биться чуть чаще, а взгляд снова и снова находить в толпе улыбающееся лицо. После завтрака, под чётким командованием деда Миши, вся компания, за исключением бабы Кати и Ольги, облачилась в найденную в сарае рабочую одежду и двинулась к зданию спортивного колледжа. Ольга осталась в доме под предлогом необходимости «наладить хоть какую-то связь с внешним миром» — она до бесконечности тыкала в безжизненный экран своего телефона, но мысли её были далеко от политеха. Через полчаса она не выдержала. Тишина в доме стала давить сильнее, чем шум метели. Любопытство, острое и непрошеное, гнало её прочь из тепла кухни. Она натянула своё почти просохшее пальто и вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг лёгкие. Солнце, выбравшееся из-за туч, слепило, отражаясь от белоснежного покрывала, укутавшего мир. И сквозь эту ослепительную тишину доносились отголоски деятельности — скрежет лопат, гул голосов, смех. Ольга пошла на звук, утопая по колено в рыхлом снегу. Обогнув большое кирпичное здание общежития, она увидела их. За длинной прямоугольной бетонной чашей старого стадиона кипела работа. Парни, разделившись на группы, с азартом сгребали лопатами многодневные заносы. Кисляк и дед Миша руководили процессом, указывая на особо сложные участки. А Вадим... Вадим работал наравне со всеми, скинув дурацкую толстовку и оставшись в тёмном свитере. Мускулы на его спине и плечах играли напряжением, когда он одной мощной спиной сдвигал целый пласт снега с бортика. Он что-то кричал ребятам, они отвечали смехом, и эта картина — слаженная, энергичная, почти братская — заставила Ольгу замереть на краю поляны. Она всегда видела их на льду — быстрыми, агрессивными, чужими. Или в автобусе — шумными, невоспитанными. Но здесь... здесь они были другими. Не командой игроков, а командой. Просто людей, делающих одно дело. И в этом была какая-то простая, неоспоримая правда. Вадим заметил её первым. Он остановился, опёрся на лопату и широко улыбнулся, помахав ей рукой. — Ольга Сергеевна! Пришли проверить «поддержание тонуса»? — крикнул он. — Всё по науке! Соблюдаем технику безопасности и режим труда и отдыха! Ольга почувствовала, как по щекам разливается краска. Она сделала несколько шагов вперёд, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Я вышла подышать. И... удостовериться, что вы не нанесёте ущерба имуществу. Дед Миша, который сноровисто правил лезвием большой снеговой лопаты, фыркнул и протёр рукавом пот со лба. — Ущерб? Да я это добро каждый год своими руками и привожу в порядок! — он ткнул пальцем в ледяную чашу. — Смотрите, какая красота под снегом-то скрывалась. Сам лёд заливаю, ещё с осени подготовил. Рукотворный, душевный, не чета вашим городским холодильникам. Он выпрямился, с гордостью окинув взглядом почти очищенную площадку. — Раньше тут спортивное училище было, кузница кадров! А сейчас молодежь вся в город побольше тянется, учиться, за деньгами. Ну а мы, старики, да местные мужики, кто остался... Чем ещё заниматься-то? Летом — футбол гоняем на этом поле, зимой — на коньках. Я сам, бывало, до седьмого пота играл, сейчас уж силы не те, больше на воротах стою, сужу. — Он хитро подмигнул. — А парни у нас крепкие собрались. После смены на лесопилке или на ферме — и сюда. Размяться. Гоняют так, что, гляди, и не хуже ваших профи. Азарт тут настоящий, не за деньги, а за честь посёлка. Ольга слушала, и её взгляд невольно скользнул по гладкой, тёмной поверхности льда, уже проступающей из-под снега. Солнце играло на ней, и она сверкала, как огромный чёрный алмаз, обрамлённый белыми сугробами. Что-то ёкнуло у неё глубоко внутри. Давнее, забытое, тщательно похороненное под слоем бумаг, отчётов и взрослой серьёзности. — Красиво, да? — Вадим подошёл к ней, его дыхание клубилось на морозе белым паром. — Настоящий, живой лёд. Таким уже нигде не найдешь. — Он... соответствует стандартам? — сдавленно спросила Ольга, сама не зная, зачем. — А вы как думаете? — в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. Он наклонился, подобрал с земли припорошенный снегом кусок льда, отломитый от глыбы, и протянул ей. — Вот, проинспектируйте. Как специалист. Лёд был обжигающе холодным и невероятно гладким на ощупь. Почти как тогда... давным-давно. Ольга резко отдернула руку, будто обожглась. — Вполне удовлетворительно, — буркнула она, отводя взгляд. Но Вадим уже всё увидел. Он видел, как изменилось её лицо, как дрогнули ресницы. Он был мастером по чтению людей. — Ольга Сергеевна, — сказал он тихо, так, чтобы больше никто не слышал. — А вы ведь на коньках-то стояли? Когда-нибудь. Это был не вопрос, а утверждение. Ольга замолчала. Гордость боролась в ней с внезапно нахлынувшей волной ностальгии. — Это не имеет никакого значения, — наконец выдохнула она. — В другой жизни. — Жизнь-то одна, — парировал он. — И в ней всегда есть место... ну, скажем, для повторения пройденного. Под строгим контролем, разумеется. Он не предлагал ей выйти на лёд. Он просто смотрел на неё своим пронзительным взглядом, в котором читалось не насмешка, а какое-то странное понимание. В этот момент со стороны общежития раздался радостный крик. Один из пацанов, которого отправили проверить, не появилась ли связь, бежал к ним, размахивая над головой телефоном. — Есть! Есть сигнал! Слабый, один делёшка, но есть. Все работы моментально остановились. Все полезли в карманы. Ольга почувствовала, как у неё защемило сердце. Не от радости. От чего-то другого. Значит, скоро... скоро этот странный, выпавший из времени мир рухнет. Вернутся планы, отчёты, форум. И эта площадка с чёрным льдом, этот посёлок с его тихим укладом и этот человек с его пронзительным взглядом останутся здесь, занесённые снегом. Она посмотрела на свой телефон. Одно деление. Звонок в МЧС, звонок ректору... и конец этому нелепому, страшному, но такому живому приключению. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Вадимом. Он уже не улыбался. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде был тот же немой вопрос, что витал и в её душе. Готовы ли вы вернуться обратно? А вокруг звенела тишина, пахло снегом и хвоей, и под ногами лежал идеально ровный, живой лёд, ждущий своего часа.

***

Новость о том, что связь появилась, пронеслась по посёлку со скоростью лесного пожара. Вскоре к расчищенному стадиону, словно мотыльки на огонь, начали подтягиваться местные жители — в основном молодежь, изголодавшаяся по новым впечатлениям. Среди них были парни с лесопилки, коренастые, с руками, привыкшими к топорам и пилам, и несколько девушек в ярких пуховиках, задорных, с любопытством разглядывавших «городских». Пока Пётр Иваныч, наконец-то дозвонившись до МЧС, с трудом объяснял их местонахождение («Заречье? А, так вы это где у нас...»), вокруг «Акул» закрутилась своя, новая драма. МЧС, узнав, что все живы-здоровы, находятся в тепле и им даже накормили кашей, выдохнули и сообщили суровую правду: расчистка дорог из-за масштабов снегопада займёт не меньше суток, а то и двое. «Сидите тихо, не рискуйте, ждите», — таков был лаконичный и безапелляционный вердикт. Ольга, воспользовавшись моментом, взяла у Петра Иваныча телефон. Её пальцы, привыкшие набирать номера с лёгкостью, сейчас дрожали. Она сделала глубокий вдох, набрала номер ректора и заговорила своим самым холодным, административным голосом: — Сергей Викторович, группа «Акул» и я находимся в безопасности в посёлке Заречье. Автобус занесён, дороги непроходимы. Ориентировочное время эвакуации — через двое суток. Проинформируйте, пожалуйста, родителей студентов и мою дочь. Всё в порядке. Да. Спасибо. Она отключилась. В ушах стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь весёлыми криками с катка. Ловушка захлопнулась. Ещё двое суток здесь. В этом странном, вывернутом наизнанку мире. Тем временем на льду страсти накалялись. Местные парни, увидев, как столичные гости запросто общаются с их девчатами, насупились, как грозовые тучи. А девчата, в свою очередь, решили показать класс — парами и поодиночке лихо катались по свежерасчищенному льду, выделывая незамысловатые, но энергичные пируэты, визжа от восторга и вызывая восхищенные взгляды у «Акул». — Что, москвичи, только смотреть умеете? — подкатил к бортику один из местных, здоровенный детина в прорезиненной телогрейке, по имени Гена. Лицо у него было обветренное, глаза узкие, колючие. — Или и на льду только рожи корчить? — Мы не на рожи корчить, а шайбу гонять приехали, — огрызнулся защитник «Акул» Сашка, известный своим взрывным характером— У нас сборы сорвались из-за этой метели! — Шайбу? — Гена фыркнул, плюнув на лёд. — А мы тут на настоящем, на живом льду играем, не то что вы по своим холодильникам. Силу не пробовали? Или у вас она только в телефонах вся? Слово за слово, и через пару часов по посёлку поползёл зловещий шепоток: вечером, за спортколледжем, на заброшенной площадке, будет «разборка» между местными и приезжими. «Поговорить по-мужски». Вадим и Кисляк узнали об этом одними из последних. К ним в дом, запыхавшись, вбежала одна из местных девушек, Алинка, с которой Вадим утром мило флиртовал, раздавая задания. — Ваши и наши... там, за клубом, собираются! Драться! Уже сходятся! Они бросились туда, как были, не успев даже толком накинуть куртки. Картина, открывшаяся их взгляду, была удручающей и одновременно комичной: две группы молодых и не очень парней стояли друг напротив друга в глубоком снегу, обмениваясь колкостями и первыми, пока ещё несильными тумаками. Несколько человек уже валялись в сугробах, отчаянно молотя друг друга варежками по спинам и головам. Напряжение висело в воздухе, густое, как смоль. — Эй! Прекратите это немедленно! Что за безобразие! — закричал Кисляк, пытаясь растащить самых яростных — своего Сашку и Гену. — Да они первые начали! — кричали «Акулы», пытаясь вырваться. — Они к нашим девкам лезут! Своих в столице не хватает? — парировали местные, толкаясь. Вадим попытался вставить между ними своё тело, как живой щит. — Ребята, успокойтесь! Это же смешно! Но в толчее кто-то из местных, пытаясь оттолкнуть назойливого «москвича», двинул его локтем в глаз. Вадим, от неожиданности и боли, рефлекторно ответил резким толчком, чтобы отодвинуть нападающего. Кисляк, пытаясь оттащить своего вспыльчивого защитника, угодил в самую гущу и тоже получил случайным кулаком по затылку. Хорошо, что все были в толстых куртках и шапках, и удары были больше унизительными, чем по-настоящему болезненными. Но смотреть со стороны на двух взрослых дядек, пытающихся усмирить разбушевавшуюся молодёжь и самих попавших под раздачу, было и страшно, и до слёз смешно. И тут, словно раскат грома среди ясного неба, раздался оглушительный, металлический окрик, от которого все замерли на месте, как вкопанные: — Стоять! Смирно, я сказал! На опушку, как грозное воплощение самой суровой справедливости, вышел дед Миша. Но это был не тот гостеприимный хозяин дома, что угощал их чаем с блинами. Это был полковник Михаил Константинович. Спина — выпрямлена в струну, плечи — расправлены, подбородок — высоко поднят, а глаза — два стальных ледяных шарика — выжигали всё на своём пути. Даже местные парни, моментально отскочив друг от друга, вытянулись в струнку, потупив взоры. — Что это за цирк на хуторе?! — его бас, не нуждающийся в усилителе, грохотал в вечерней тишине, заставляя вздрагивать ветки на деревьях. — В моём посёлке! Морды друг другу бить, как последним хулиганам, вместо того, чтобы силы на дело спорить! Вы мужики или щенки недокормленные?! Я вас спрашиваю! Все молчали, смотря себе под ноги. Даже Сашка и Гена походили на пристыженных школьников. — Вам драться охота? Силу померять? — Полковник прошёлся своим орлиным взглядом по обеим «армиям», и каждый почувствовал на себе его тяжесть. — Так выйдите завтра на лёд, как настоящие мужчины! Не кулаками махать, а клюшками владеть! Пари принимаете, щенки? Чья возьмёт — «городские» или наши, «зареченские»? Или вы только в сугробах кошкиться мастера? Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием дерущихся и свистом ветра в верхушках сосен. Потом Гена, лидер местных, выступил вперёд, стараясь смотреть полковнику прямо в лицо. — Мы не против. Слабо вам, столичные? Или только на словах крепки? — Мы готовы! — тут же выкрикнул Сашка, вытирая рукавом кровь с разбитой губы. — Мы им покажем, где раки зимуют! — Молчать! — рявкнул полковник, и Сашка мгновенно заткнулся. — Вот и славно. Решено. Завтра, в двенадцать ноль-ноль, здесь. Полный состав. А сейчас — все по домам, живо! Кто останется — с тем я лично, по-старинке, поговорю! Ясно?! Разборка рассосалась мгновенно. Парни, понурив головы, как провинившиеся псы, поплёлись в разные стороны, бросая друг на друга последние гневные взгляды. Вечер в доме у полковника напоминал полевой госпиталь после небольшой, но жаркой битвы. Баба Катя, цокая языком и ворча что-то про «дураков-мужиков», достала огромную стеклянную банку с какой-то жгучей, темно-коричневой самодельной мазью, пахнущей спиртом, дёгтем и неизвестными травами. К ней присоединились несколько местных женщин, которые привели своих «героев» и с хохотом принялись обрабатывать им ссадины и синяки. Ольга, не в силах сидеть сложа руки и чувствуя себя обязанной, тоже взяла кусок стерильной ваты и с видом сурового медбрата принялась обрабатывать «раненых». Она подошла к Вадиму, который сидел на кухонной табуретке, сноровисто прикладывая к своему подбитому глазу огромный, заиндевевший снаружи кусок мяса, любезно предоставленный бабой Катей из её неиссякаемых запасов. — Держите, — Ольга протянула ему вату, щедро смоченную в пахучем зелье. — Для... рассасывания гематом. Хотя, возможно, фиолетово-синий цвет вам к лицу, Казанцев. Добавляет некий... пиратский шарм и скрывает возрастные морщины. — Ольга Сергеевна, вы что, флиртуете со мной? — он приложил ладонь к сердцу с преувеличенно трогательным видом. — Раненому, почти инвалиду, в самый уязвимый момент? Это жестоко и беспринципно. — Это не флирт, это строгое соблюдение санитарно-эпидемиологических норм в условиях чрезвычайной ситуации, — она с деловым, невозмутимым видом помазала ему щёку, нажимая чуть сильнее, чем это было необходимо с медицинской точки зрения. — Ай-ай-ай! — он дёрнулся, чуть не уронив свой ледяной компресс. — Вы мне сейчас не синяк, а совершенно новое лицо сделаете! Я на себя в зеркало смотреть не смогу! — Может, так даже лучше будет, — парировала Ольга, но пальцы её, к её собственному удивлению, стали двигаться мягче, когда она заметила глубокую царапину на его скуле. — Сидите смирно. Вы же взрослый, казалось бы, состоявшийся мужчина. Что вы влезли в эту детскую, петушиную потасовку? Ваше место — вести переговоры. — А как же иначе? — он посмотрел на неё своим одним здоровым глазом, и в нём, несмотря на боль, снова играли знакомые озорные искорки. — Не мог же я позволить этим взрослым оркам избивать моих подопечных. Пришлось вступиться, показать пример дипломатии и... физической сноровки. Хотя, признаюсь, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — я лет двадцать, наверное, так не дрался. Давно не получал такого прилива... энтузиазма. Почти как в бурной юности. Омолаживает, знаете ли — Вам бы, Вадим Юрьевич, не энтузиазм, а курс мощных седативных препаратов и, возможно, смирительную рубашку, — отрезала Ольга, отходя от него и принимаясь за следующего «больного» — Кисляка, который кряхтел и держался за поясницу, ворча что-то про «сорванную спину на ровном месте». Но про себя она думала о совершенно другом. О том, как он, не раздумывая ни секунды, бросился в эту бессмысленную драку, чтобы защитить своих «Акул». И о том, что его подбитый глаз, разбитая губа и царапина на скуле почему-то делали его образ... менее отшлифованным, но более живым. Более человечным. Более настоящим. И что это её безумно, до зубного скрежета, раздражало и одновременно вызывало какую-то дурацкую, непозволительную теплоту где-то под ложечкой. А за окном снова медленно падал снег, заботливо укутывая посёлок и готовя площадку для завтрашнего, уже официального сражения. И пари, заключённое между двумя мирами, висело в морозном воздухе, густо замешанном на запахе дёгтярной мази, хвои, домашних щей и чего-то нового, тревожного, щекочущего нервы и заставляющего сердце биться чаще и беспокойнее.

***

Сон не шёл. Ольга ворочалась на жесткой раскладушке, прислушиваясь к храпу Кисляка и ровному дыханию пацанов. В голове крутились обрывки дня: метель, драка, подбитый глаз Вадима, его улыбка... И тихий, тёплый свет из окон дома полковника. Она приподнялась. Место Вадима у стены было пусто. Одеяло скомкано. Тихо, как мышь, спустившись по скрипучей лестнице, она замерла на последней ступеньке. Из-за двери в кухню лился тёплый свет и доносился тихий, спокойный разговор. — ...и ещё луковицу мелко, Катюша, чтобы бульон настоянный был, — это был голос деда Миши, но не командирский, а мягкий, бархатный. — Сама знаю, Мишенька, не учи, — отозвался ласковый, чуть хрипловатый голос бабушки Кати. — Руки-то у меня ещё помнят. Ольга осторожно заглянула в щель. Они сидели за столом. Дед Миша чистил картошку, а баба Катя тонко шинковала морковь. Между ними стоял огромный чугунок. Он смотрел на неё с такой нежностью, что у Ольги сжалось сердце. «Моя Катюша»... Сколько лет её мужчины называли её только по имени-отчеству или холодным «Ольга Сергеевна». Они заметили её тень и подняли головы. — Кто там? Ольга Сергеевна? — позвал дед Миша. — Что не спится? Ольга вошла, чувствуя себя неловко вторженцем. — Я... я потеряла Вадима Юрьевича. Думала, он тут. Бабушка Катя улыбнулась, её морщинки разбежались по лицу лучиками. — А, Вадя... Ему не спалось, вышел, воздухом подышать. На курицу нашу посмотреть, — она подмигнула. — Говорит, нервы успокоить. — Спасибо, — кивнула Ольга и, уже поворачиваясь к выходу, не удержалась. — Вы... вы сколько уже вместе? Они переглянулись, и в их глазах вспыхнула одна и та же тёплая. — А как будто всю жизнь, — сказал дед Миша. — И как будто всего одну минуту, — добавила баба Катя. — Хотя жизнь наша всё норовила нас раскидать. То служба, то болезни... Но мы всегда друг друга находили. Это долгая история, дочка. Как-нибудь расскажем. А ты иди, подыши, ясно дело. Тебе тоже не помешает. Ольга кивнула, накинула в сенях своё пальто и повязала шарф. Вышла во двор. Мороз сразу ущипнул за щёки. И сразу увидела его. Вадим стоял у ворот, прислонившись к столбу, и курил. Дым медленно таял в ледяном воздухе. Он смотрел куда-то вдаль, на тёмный силуэт спящего леса, и его профиль в лунном свете казался усталым и задумчивым. Услышав её шаги, он обернулся. — Москвина? Что случилось? — Ничего. Не спится, — она сделала паузу, глядя на тлеющую сигарету в его руках. Потом неожиданно для себя выдохнула: — Дайте закурить. Вадим замер с полуулыбкой на губах. Он медленно, преувеличенно выразительно, опустил взгляд на неё, потом на сигарету, потом снова на неё. — Позвольте уточнить, — сказал он с комедийной серьёзностью. — Сначала вы достаёте из портфеля коньяк «Хеннесси» в чистом поле. Теперь требуете у меня «Беломор» на морозе. Ольга Сергеевна, вы... вы по частям раскрываете мне вашу тёмную, бунтарскую душу. Я шокирован. И очарован. Что дальше? Признаетесь, что в юности слушали «Кино» и тайно мечтали стать байкером? Ольга фыркнула, но протянула руку. — Просто дайте, Казанцев, без лекций. Нервы. — Нервы — это ко мне, — он с готовностью протянул ей пачку и зажигалку. — Я в этом деле эксперт. Только осторожно, не затягивайтесь сильно. Это не ваш элитный табак. Ольга неумело прикурила, закашлялась от резкого дыма, но потом сделала ещё одну, уже осторожную затяжку. Горит противно, но... отвлекает. — Итак, — он снова стал серьёзен. — Что гложет? Кроме очевидного. Она рассказала. О сорвавшихся сборах, о пропущенной конференции, о дурацкой драке. О том, что всё это — хаос, а она не терпит хаоса. О страхе за Лизу. — ...а с другой стороны, отказаться нельзя, — закончила она. — Они же парни гордые. Их унизили. Дело чести. Хотя я до сих пор не очень понимаю, что это значит. — Это значит, что иногда нужно делать не то, что эффективно, а то, что правильно, — тихо сказал Вадим. — Эй, — он вдруг снял с себя тёплые перчатки и свою дурацкую акулью шапку. — На, надень. Совсем рехнулась, на морозе с непокрытой головой и с сигаретой. Вы — ходячий парадокс. И перестань обо всех волноваться. О ребятах, о Лизе, о конференции... А о себе когда? Ольга, уткнувшись носом в колючую шерсть его шапки, пахнущую морозом, дымом и его одеколоном, прошептала: — Нет смысла. О себе заботиться... неэффективно. Никто этого не оценит. — Я оценю, — неожиданно просто сказал он. И вдруг его рука легла ей на плечо, поворачивая к дому. — Ладно, на сегодня хватит подвигов. Иди спать. Завтра нам ещё своих орков вести к победе. И тебе понадобятся силы, чтобы критиковать мои тренерские решения. Он повёл её, не отпуская плеча. Она не сопротивлялась. Его рука была твёрдой и тёплой. — А вы? — спросила она у порога, протягивая ему обратно почти недокуренную сигарету. — Я? Подумаю ещё немного. И посмотрю, не украли ли нашу боевую курицу. Иди. Она кивнула и скрылась в доме. Поднявшись наверх, она скинула пальто, но его шапку не сняла. В ней пахло им. И было глупо, и... тепло. Она легла и почти мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон. Вадим же ещё долго стоял на морозе, докуривая её сигарету и улыбаясь в темноту. Коньяк, сигареты... Кто ты на самом деле, Ольга Сергеевна Москвина? И что с тобой будет, когда мы вернёмся за наши стены?