Часть 4. Поехали домой

Утро в Заречье было не просто ясным, оно было сияющим. Солнце, поднявшееся над заснеженными елями, превращало каждый сугроб в россыпь алмазов, а воздух был таким чистым и колким, что им, казалось, можно было напиться. Тишина стояла звенящая, торжественная, нарушаемая лишь редким скрипом снега. Вадим, как и в первое утро в этом доме, стоял на крыльце, курил, наблюдая, как табачный дым смешивается с паром от дыхания в призрачные кольца. Но на его лице не было прежней озабоченности, только глубокая, спокойная задумчивость. Вчерашний вечер жил в нём тёплым, настойчивым эхом, а в кармане пальто лежала смятая фольга от «Киндера» — немой свидетель маленького чуда. Скрипнула дверь. На пороге, как воплощение утренней бодрости, возник дед Миша в поношенном спортивном костюме. Его орлиный взгляд сразу же нашёл сигарету в руке Вадима. — Опять за своё? — фыркнул он без особого гнева, с привычной, старческой досадой и приступил к плавной, выверенной разминке. — Утро, воздух чище не бывает, а ты его портишь. Лёгкие себе гробишь, парень. До ста лет жить планируешь? Вадим усмехнулся, выпуская струйку дыма в морозную свежесть. —Михаил Константинович, честно говоря, не планирую. Без маленьких слабостей жизнь теряет свои краски. Слишком уж правильной и скучной становится. — Глупости, — отчеканил дед, выполняя очередное приседание. Его движения были точными, наполненными внутренней силой. — Жизнь и в сто лет может быть ярче фейерверка, если подходить к ней с умом. И с правильным человеком рядом. А это, — он ткнул пальцем в сторону сигареты, — не краска, а сажа. Одна сажа. Они помолчали, нарушаемое лишь мерным дыханием старика и тихим потрескиванием снега под его валенками. Вадим наблюдал, как первые лучи солца золотят седые щетину на щеках деда. — Вчерашний вечер, кстати, подтвердил вашу правоту насчёт красок, — наконец нарушил тишину Вадим, его голос приобрёл лёгкую, задумчивную теплоту. — Идея с дискотекой оказалась гениальной. Ни один тимбилдинг не сплотил команду так, как это стихийное безумие. Дед Миша, не прерывая движений, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. —Это не я сплотил. Это жизнь так распорядилась. А вы… вы народ горячий, вам только дай повод друг за друга заступиться. Я с первого дня видел, что вы — команда. И она у вас, — он едва заметно кивнул в сторону дома, — настоящая. Стержень чувствуется. Вадим усмехнулся, и на этот раз улыбка была мягкой, неподдельной. —Ольга Сергеевна? Да, она… вся из правил, графиков и пунктов. Весь её мир — это бесконечный список задач, которые нужно выполнить. А вчера… — он сделал паузу, словно заново переживая тот момент. — Вы бы видели, как она вышла на лёд. Как поехала. Спиной вперёд, руки раскинула… Как девочка. Будто сбросила с себя все эти взрослые, серьёзные шкуры. Я ради одного этого выражения её лица готов был все сараи в округе перерыть в поисках коньков её размера. Удалось порадовать её. Заставить забыть о всех этих планах и отчётах хоть на полчаса. Это, считайте, моя маленькая победа. Поважнее многих выигранных матчей. Он говорил это с такой неприкрытой, тихой нежностью, что дед Миша остановил зарядку и внимательно посмотрел на него. Его проницательный взгляд видел всё насквозь. — Так, — протянул он многозначительно. — Значит, не зря бегал, не зря. Думал, просто начальницу развлечь решил. А оно вон что, глубже-то. Вадим смущённо потёр переносицу, но не стал отнекиваться. Было что-то в этом суровом старике, что располагало к искренности. —Да какая там начальница… Просто женщина. Удивительная женщина, которая забыла, что можно просто жить. Дышать полной грудью. — Правильно, — тихо, но твёрдо сказал дед. — С первого дня, как вы тут появились, я заметил, парень. Заметил, как ты на неё смотришь с заботой. Как на что-то хрупкое и ценное, что боишься нечаянно уронить. И в то же время — с восхищением, как на настоящую силу. Ты её бережёшь. И это… это и есть самая что ни на есть настоящая мужская сила. Сильнее любых мускулов. Он хлопнул Вадима по плечу своей твёрдой, жилистой ладонью. —Такие женщины — редкость. Алмазы, верно говоришь. Но даже алмазу нужно иногда показывать, что он может сверкать не только в сейфе. Что его можно носить, им можно любоваться, и он от этого не потускнеет, а заиграет новыми гранями. — Он тяжело вздохнул, и его взгляд на мгновение стал далёким. — Ладно, философствовать закончил. Беги, буди своих орлов. Скоро дорогу откроют, провожать вас надо с честью. Сделав шаг к двери, он обернулся. —И брось ты наконец эту дурь, — кивнул он на сигарету в пальцах Вадима. — Чтобы было ради кого воздух-то полной грудью ловить. А то и правда — скучно будет. Дверь за ним закрылась, оставив Вадима одного в ослепительном утреннем сиянии. Слова старика висели в морозном воздухе, густые и весомые. «С заботой… Бережёшь… Ради кого жить…» Он посмотрел на почти недокуренную сигарету, затем на хрустальную чистоту вокруг. Что-то щёлкнуло внутри. Решительным движением он затушил её о поручень и, достав из кармана целую пачку, смял её в комок и зашвырнул в самый дальний, нетронутый сугроб. — Чёрт побери, — прошептал он самому себе, и на его губах расплылась широкая, светлая улыбка. — Попался. Окончательно и бесповоротно. Расправив плечи, он сделал глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие — чисто, свежо, до головокружения. И невероятно правильно. Он повернулся, чтобы будить команду. Впереди был путь домой, к привычной суете. Но что-то внутри уже безвозвратно изменилось, перевернулось, зазвучало по-новому. И это «что-то» было тёплым, тревожным и бесконечно желанным. Как первый глоток воздуха после долгого заточения. Как обещание нового дня. Последнее утро в Заречье дышало не просто тишиной, а особой, прощальной чистотой. Солнце, разлившееся по снегу, казалось, вымыло небо до хрустальной прозрачности. Вадим выполнил все утренние ритуалы на автомате: поднял пацанов, отправил их помогать с погрузкой, обменялся парой колкостей с Кисляком. Но сердце его оставалось наверху, в мансарде, запертое в тишине вместе со спящей Ольгой. Он ждал. Ждал, пока снаружи не донёсся отдалённый, навязчивый гул трактора — металлическое сердце, которое вот-вот оживит их автобус и разорвёт этот хрупкий мир пополам. Только тогда, словно приговорённый к последней милости, он поднялся по скрипучей лестнице. В руках он нёс два термоса — горький кофе для неё и сладкий какао для себя — и тарелку, укрытую заветным полотенцем, под которым прятались блины, ещё хранящие тепло печки и душистый аромат мёда. Он замер на пороге. Солнечный луч, пробившийся сквозь заледенелое стекло, падал прямо на Ольгу. Она спала, отвернувшись к стене, одна рука под щекой, вторая — на подушке. В её позе не было ни грамма той собранной, неуязвимой проректорши Москвиной. Это была просто женщина. Усталая, беззащитная и невероятно красивая в этом утреннем золоте. Его сердце сжалось от щемящей нежности и острой, физической боли от предстоящей разлуки. Он присел на край соседней раскладушки, боясь даже дышать, чтобы не спунуть этот последний, драгоценный мир. Просто смотрел. Запоминал каждую деталь: тень ресниц на её щеке, безмятежную линию губ, расслабленные пальцы. Хотел впитать этот образ, запечатать в самом надёжном тайнике памяти. Она пошевелилась, её дыхание сбилось, и она медленно открыла глаза. На секунду в них мелькнуло лёгкое недоумение, будто она не могла вспомнить, где находится. Потом взгляд сфокусировался на нём, и по её лицу разлилось тёплое, сонное узнавание. Не улыбка, а нечто большее — глубокое, беззвучное облегчение. —Вадим... — её голос был низким, простуженным от сна, и от этого его имя звучало как самое сокровенное слово. — Я здесь, — ответил он так же тихо, словно в святилище. — Не будил. Просто принёс завтрак. Дорогу открыли. Скоро надо будет собираться. Он протянул ей термос с кофе. Их пальцы ненадолго встретились, и знакомый ток пробежал по коже. Она приняла кружку, обхватив её обеими руками, будто жадно впитывая тепло. Они завтракали в молчании, под далёкий, навязчивый аккомпанемент трактора. Каждый глоток кофе, каждый кусочек блина был наполнен горько-сладким привкусом конца. Вадим наблюдал, как она ест, как закрывает на мгновение глаза, наслаждаясь вкусом, и чувствовал, как в груди разливается огромное, неподъёмное чувство — нежность, смешанная с отчаянием от того, что всё это сейчас закончится. — Знаешь, — начала она, наконец отодвинув тарелку, её голос приобрёл привычную твёрдость, но в нём теперь была какая-то новая, глубокая нота. — Я всё пытаюсь совместить в голове два образа. Того Вадима Казанцева, который на планерках отпускает едкие шуточки и делает вид, что его всё мало волнует... и того, кто был здесь. Он молча смотрел на неё, давая ей говорить, боясь спугнуть эту редкую откровенность. — Тот, кто был здесь, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, в солнечный луч, — был другим. Заботливым. Ответственным до боли. Сильным... но не той показной силой, что давит авторитетом. А тихой, внутренней силой. Силой, которая не ломает, а держит. На которую можно опереться. — Она перевела на него взгляд, и в её глазах стоял немой вопрос. — Я не думала, что ты такой. Он опустил глаза, разглядывая свои собственные руки. —Я всегда такой, Ольга. Просто это... сложно показывать. Страшно. Гораздо проще быть шутом. Шута не боятся, шута не разочаровываются, от шута не ждут ничего серьёзного. В комнате снова повисла тишина, густая и напряжённая. Гул трактора стал громче, назойливее. И тогда Ольга медленно поднялась с кровати. Она стояла перед ним в простом свитере и спортивных штанах, босая, беззащитная и невероятно сильная в этой своей уязвимости. В её глазах читалась решимость. —Можно... — голос её дрогнул. — Можно я обниму тебя? Он замер. Весь его внутренний скепсис, все защитные механизмы рухнули в одно мгновение. Он смог лишь кивнуть, потеряв дар речи. Она сделала два шага, закрывавшие расстояние между их мирами, и обняла его. Сначала осторожно, почти несмело, положив голову ему на плечо. А потом крепче, прижимаясь всем телом, будто пытаясь вобрать в себя его тепло, его запах — смесь морозного воздуха, дыма и чего-то неуловимо своего, вадимового. Вадим закрыл глаза. Его собственные руки, казалось, действовали без его воли — они обвили её, прижали к себе, одна рука легла на её спину, другая запуталась в её волосах. Он чувствовал каждое её дыхание, каждый бит её сердца, отдававшийся в его груди. Это был не просто жест утешения или симпатии. Это было молчаливое признание. Признание в том, что за эти двое суток между ними выросло нечто настоящее, хрупкое и пугающе прочное. Признание того, что они увидели друг в друке самое сокровенное и не испугались. Они стояли так, не двигаясь, пока грубый голос Кисляка снизу не разрезал эту хрустальную сферу: «Казанцев! Москвина! Там двигатель уже заглушили, выходите!» Они разомкнули объятия медленно, нехотя, как будто разрывая живые нити. Глаза Ольги блестели влагой, но слёзы не текли. Она смотрела на него прямо, открыто. —Спасибо, — прошептала она. И в этом слове был целый мир: и за эти два дня, и за это прощание, и за то, что он был именно таким. — За что? — его собственный голос звучал чужим, сорванным. —За то, что показал себя настоящего. Он поднял руку, коснулся её щеки, провёл большим пальцем по скуле, запоминая её . —Поехали домой, Ольга, — сказал он тихо, и это прозвучало не как конец, а как начало чего-то нового. Она кивнула. Дорога домой ждала, привычная жизнь звала обратно. Сборы были недолгими, но наполненными той особой, немного грустной суетой, что бывает перед дорогой. Автобус, наконец-то вызволенный из снежного плена, уже стоял на расчищенной улице, пыхтая выхлопом в морозный воздух. Вся их разношёрстная компания высыпала на крыльцо. Пацаны, уже успевшие привыкнуть и к дому, и к его хозяевам, наперебой стали благодарить деда Мишу и бабушку Катю. — Спасибо вам огромное! Вы нас, как родных, приняли! —Блинчики ваши — просто огонь! Лучше ресторана! —Обязательно приедем ещё раз, только уже без метели, честно! Дед Миша, стоя с прямой, как и всегда, спиной, кивал, и в его глазах светилась редкая, одобрительная теплота. —Молодцы вы мои, крепкие ребята. В трудную минуту не распустились, не распсиховались. Держались, как настоящие мужчины. Горжусь вами. — Его взгляд скользнул по Вадиму и Кисляку. — И руководство у вас — что надо. Чёткое, ответственное. Бабушка Катя, утирая уголком фартука предательскую слезинку, обняла за плечи самого младшего из «Акул». —Приезжайте, родные, всегда вам рады. Дом большой, места хватит на всех. Особенно, — она перевела взгляд на Ольгу и Вадима, и в её глазах заплясали мудрые, весёлые искорки, — если вам вдруг на новогодних каникулах скучно станет в городе. У нас тут и ёлка живая, и горка ледяная, и банька ждёт. Мишенька, правда? — Так точно! — рявкнул дед, и на его суровом лице тоже дрогнула улыбка. — Места хватит. Только уже без экстрима, договорились? Приезжайте просто так. Отдохнуть. Наконец, все вещи были погружены, и ребята, ещё раз поблагодарив, начали забираться в салон. Обняв на прощание Катю Михайловну и пожав напоследок сильную руку деда Миши, Ольга и Вадим тоже направились к автобусу. Дед Миша напоследок крепко, по-мужски, сжал руку Вадима и, наклонившись, тихо бросил: —Не прозевай, командир. Такие — редкость. Однажды упустишь — потом всю жизнь жалеть будешь. А Катя, обнимая Ольгу, прошептала ей на ухо: —А ты его не слушай, когда дурака валяет. Сердце у него золотое, просто спрятано глубоко. Ты его терпи, милая. Он того стоит. Ольга лишь кивнула, сжимая на прощание её тёплую, жилистую руку, и поспешила в автобус, чувствуя, как предательский комок подкатывает к горлу.

***

Автобус, наконец-то вырвавшийся из снежного плена, весело урчал двигателем, рассекая колеями укатанную снежную дорогу. В салоне царило приподнятое, почти праздничное настроение. Пацаны наперебой делились впечатлениями, показывали друг другу фотографии с ледовой дискотеки, наперебой хвалили бабушкины блины и дедову настойку. Ольга, устроившись у окна, смотрела на убегающие назад заснеженные ели. Грусть от прощания постепенно таяла, но её сменила другая, странная тоска — по тому ощущению свободы и простоты, что было там, в Заречье. Её взгляд машинально упёрся в затылок Вадима, сидевшего впереди. Он о чём-то оживлённо говорил с Кисляком, жестикулируя, и его смех изредка долетал до неё. «Всё. Вернулись к своим ролям», — с горьковатой усмешкой подумала она. И прежде чем разум успел остановить её, пальцы уже вывели на экране сообщение: «Кажется, я забыла в Заречье что-то важное. Или кого-то?» Она увидела, как он замер, наклонился к экрану. Увидела, как по его лицу расползается медленная, светлая улыбка. Он обернулся, его взгляд легко и точно нашёл её через весь салон, и в его глазах вспыхнули те самые озорные искорки, которые она уже успела узнать так хорошо. Он что-то бросил Кисляку, тот лишь хмыкнул и махнул рукой, и вот Вадим уже шёл между креслами, ловко балансируя на поворотах, игнорируя подмигивания и одобрительные возгласы пацанов. — Разрешите занять своё законное место? — с преувеличенной галантностью спросил он, опускаясь рядом с ней. Салон вдруг стал уютнее и меньше. — Я уже думала, вы его кому-то уступили, — не удержалась она от лёгкой укола. — Никогда в жизни, — он откинулся на спинку кресла, повернувшись к ней. — Я его, можно сказать, кровью и потом завоевал. Отбивал у Михалыча. Тот чуть не расплакался, но выдержал достойно. Она рассмеялась. Лёд был сломлен. Дорога домой пролетела в лёгких, почти бессмысленных, но таких важных разговорах. Они вспоминали самые нелепые моменты: как Сашка увяз в сугробе с криком «Тону!», как Кисляк пытался танцевать ламбаду на коньках, как лицо деда Миши, когда он застал их за поеданием всего запаса варенья. — А помнишь, твоё лицо, когда я этот «Киндер» нашёл? — хохотал Вадим. — Я думал, ты сейчас заплачешь от умиления. — Я просто не ожидала такой наглости! — защищалась Ольга, но тоже смеялась. — Подбросить его в сугроб, пока я не вижу… Это же надо было додуматься! — Я человек креативный! — гордо заявил он. — А ещё я помню, как кто-то сказал, что надеется, чтобы нас снова занесло. Это, я считаю, официальный запрос на продолжение наших приключений. — Это был не запрос, а констатация факта, — попыталась она сохранить серьёзность, но не вышло. — С тобой, Казанцев, невозможно надеяться на спокойную жизнь. — Ну вот, а ещё недавно я был для вас «Вадимом», — вздохнул он с комичной обидой. Между ними то и дело возникали лёгкие, случайные касания: когда автобус встряхивало на кочке, их плечи сталкивались; когда она тянулась за водой, её пальцы задевали его руку. После каждого такого прикосновения Вадим будто немного замирал, и его привычная болтливость на секунду сходила на нет. Однажды, на особенно крутом вираже, её совсем качнуло в его сторону. Он инстинктивно поднял руку, чтобы обнять её за плечи, удержать. Его пальцы уже почти коснулись её руки, но он вдруг сдержался, будто обжёгшись, и лишь мягко подтолкнул её обратно к своему креслу. — Осторожно, — сказал он, и в его голосе вдруг пропала вся шутливость, осталась только какая-то напряжённая нежность. — Здесь не лёд, падать больнее. Ольга почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она поняла этот жест. Это была не нерешительность. Это была та самая бережность, о которой говорил дед Миша. Он не решался перейти невидимую грань, боясь спугнуть, разрушить то хрупкое, что возникло между ними. Она посмотрела на его руку, лежавшую теперь на подлокотнике между ними — так близко, что можно было просто протянуть руку и накрыть её своей. Но не стала. В этом молчаливом ожидании, в этой лёгкой, сладкой муке было своё очарование. Чтобы разрядить обстановку, он снова завёл разговор, на этот раз о будущем. —Значит, так. По возвращении первым делом — доклад ректору. Потом — отчёт в МЧС. Потом… — он посмотрел на неё с хитрой улыбкой. — Потом я требую официального отчёта о проделанной работе. В формате ужина. С подробным анализом всех принятых решений. Особенно тех, что касались коньяка и коньков. Ольга покачала головой, но улыбка не сходила с её губ. —Это вы, Вадим Юрьевич, мне должны предоставить подробный отчёт о расходовании рабочего времени. С момента, как я села в ваш автобус и вы начали меня отвлекать от стратегически важных размышлений. — О, обязуюсь! — он прижал руку к сердцу. — С графиками, схемами и приложениями в виде фотографий. Особенно тех моментов, где вы улыбались. Они болтали ещё долго, пока за окном не поплыли знакомые пригородные пейзажи. Шум в салоне поутих, пацаны начали дремать. Ольга, чувствуя приятную усталость, непроизвольно склонила голову к стеклу. И тогда Вадим, после минутного колебания, осторожно, почти неслышно, подложил ей под щёку свёрнутую свою куртку. —Чтобы не замёрзла, — пробормотал он, глядя в противоположное окно. — Стекло холодное. Она не стала сопротивляться, лишь прикрыла глаза, утопая щекой в мягкой ткани, которая пахла им — морозом, дымком и чем-то неуловимо тёплым и родным. Автобус мягко покачивался, словно убаюкивая уставших пассажиров. Ольга, устроившись на свёрнутой куртке Вадима, всё никак не могла найти удобное положение. Голова неловко соскальзывала с холодного стекла, шея затекала. После особенно резкого поворота она совсем потеряла равновесие и легонько ткнулась лбом в его плечо. — Ой, простите, — смущённо пробормотала она, пытаясь отодвинуться, будто обжёгшись о неожиданную близость. — Да всё в порядке, — он засмеялся тихо, и смех его отозвался в его плече лёгкой вибрацией. — Моё плечо прошло суровую школу — на нём Михалыч после игр отсыпался. Ваш вес — это просто пух по сравнению с ним. Он помолчал, наблюдая за её неуклюжими попытками снова устроиться у холодного стекла. В салоне уже притушили основной свет, и в полумраке его лицо казалось более мягким, а глаза — более тёмными. — Может, всё-таки... — он не закончил фразу, но слегка приподнял руку, освобождая пространство между своим плечом и спинкой кресла. — Здесь, знаете ли, анатомически правильнее и стратегически надёжнее. Проверено поколениями хоккеистов в дальних переездах. Гарантия от укачивания и затекания шеи. Ольга колеблась всего мгновение, глядя на это предложение, которое было гораздо шире, чем просто удобное место. Потом с лёгким, почти покорным вздохом она сдалась. Она перелегла, устроив голову на его плече. Оно было твёрдым, мышечным, но удивительно удобным. Он замер на секунду, будто боясь пошевелиться и спугнуть этот хрупкий момент, потом осторожно, почти неслышно, опустил руку и приобнял её. Его пальцы легли на её руку — не сжимая, а просто лежали там, тёплые и тяжёлые. В салоне, наполненном мерным гулом мотора и посапыванием уснувших пацанов, это объятие казалось самым естественным и единственно верным поступком на свете. Она не сопротивлялась, лишь прижалась чуть ближе, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают её тело. Так они и проехали остаток пути — в тёплой, живой тишине, нарушаемой лишь биением двух сердец, звучавших теперь в унисон. Когда автобус, наконец, зарулил на знакомую заснеженную стоянку у спорткомплекса, их уже ждала небольшая, но шумная толпа встревоженных, а теперь сияющих от облегчения близких. Первой из толпы, как торпеда, вырвалась высокая, стройная девушка с тёмными, как у матери, волосами, собранными в небрежный пучок, — Лиза. — Мама! — она почти влетела в объятия к Ольге, едва та сошла на подножку. — Боже, мы с ума сходили! Два дня! Все телефоны выключены! Мы уже карты смотрели, представляли, что вы где-то на трассе, в сугробе, мёрзнете в этом проклятом автобусе! — Всё хорошо, Лизонька, всё в порядке, — Ольга гладила её по спине, но её взгляд через плечо дочери искал и находил Вадима, который вышел следом, растягивая затекшие тело после поездки. Лиза отцепилась от матери и с комичным, почти благоговейным уважением посмотрела на него. —Вадим Юрьевич, я так и знала! Я всем подружкам говорила: «Если мама с нашими „Акулами“ и, главное, с нашим Вадимом Юрьевичем, то они точно со всем справятся!» Мы, конечно, места себе не находили, но в вас-то я не сомневалась! — Она говорила быстро, эмоционально, жестикулируя. Ольга рассмеялась, снова обнимая дочь за плечи. Она чувствовала себя не проректором, вернувшимся из командировки, а путешественником, вернувшимся из дальнего плавания. —Ты даже не представляешь, какие приключения у нас были эти два дня. Это нельзя описать, это надо пережить. — О, это скромно сказано! — подключился Вадим, его глаза весело блестели в свете уличных фонарей. — Твоя мама, между прочим, официально назначена главным по выживанию и антикризисному менеджменту. Она вытащила из портфеля стратегический запас «Хеннесси» и спасла нас всех от верной гибели. В чистом поле, в метель! Я до сих пор под впечатлением. И под приятным впечатлением. — Мама, ТЫ ЧТО?! — Лиза смотрела на мать с восторженным недоверием, хлопая ресницами. — Ты, которая на корпоративах минералку с лимоном пьёт? Респект и уважуха! Теперь я тобой горжусь вдвойне! В этот момент к обочине подъехало такси, вызванное Ольгой ещё по дороге. За Вадимом тоже уже подкатывала его знакомая чёрная машина с затонированными стеклами. Напряжение вернулось. Воздух снова наполнился невидимыми барьерами. —Ну, нам пора, — Ольга повернулась к Вадиму, и внезапная лёгкая неловкость снова повисла между ними. Ей вдруг страшно не хотелось уезжать, разрывать эту невидимую нить. — Спасибо вам ещё раз. За... абсолютно всё. — Взаимно, Ольга Сергеевна, — он кивнул, и его взгляд стал мягким, тёплым, почти интимным. — До завтра на работе. Соскучились по нашим планеркам, наверное. Ольга с Лизой направились к такси. Лиза уже открыла дверь и залезла внутрь, доставая телефон. Ольга сделала несколько шагов по хрустящему снегу, потом остановилась, будто споткнувшись о собственную нерешительность. Она обернулась. Вадим всё ещё стоял у своего автомобиля, не садясь, провожая её взгляд. Он удивлённо приподнял брови, когда она вдруг развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась обратно к нему. — Что-то забыли? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, настороженная надежда. Она остановилась перед ним, словно и сама не зная, что будет дальше. Её дыхание спёрло от смелости, на которую она себя подняла. —Просто... я не сказала самого главного. Спасибо. Не только за спасение "Акул" и меня. А за... за то, что был рядом. Таким, какой есть. И, поднявшись на цыпочки, она оставила на его щеке лёгкий, почти невесомый, но жгучий от нежности поцелуй. В тот же миг её рука, сжавшая в кармане пальто маленький пластиковый фламинго, мелькнула у кармана его куртки, и она, отступая, ловко сунула туда свой тайный знак. Он застыл от неожиданности. Его пальцы инстинктивно сомкнулись на её ладони, не давая ей уйти, большим пальцем нежно поглаживая её кожу. В его глазах читался целый шквал эмоций — шок, распространяющееся по телу тепло, радость, острая нежность и нежелание отпускать этот миг. — Ольга... — начал он, его голос сорвался на хриплый шёпот. — Подожди... Но она уже мягко, но настойчиво высвободила свою руку из его пальцев. — До завтра, Вадим, — она улыбнулась ему смущённой, сияющей, по-девичьи счастливой улыбкой и быстро пошла к такси, не оборачиваясь, чувствуя, как пылают её щёки. Лиза, высунувшись из окна такси, смотрела на эту сцену с широко раскрытыми глазами и ртом, полным немого, шокированного вопроса: «Что это было?! Мама... целует Казанцева? Она благодарит его так, будто он ей не просто помог, а подарил новую жизнь!» Вадим стоял у своей машины как вкопанный, пока такси с Ольгой и Лизой не скрылось за поворотом. Водитель терпеливо ждал в машине, не решаясь побеспокоить. Наконец Вадим вздохнул, сунул руку в карман куртки за пачкой сигарет и наткнулся на что-то маленькое, угловатое и пластмассовое. Он вытащил это на свет уличного фонаря. На его ладони лежал тот самый, нелепый и прекрасный розовый фламинго из «Киндер-сюрприза». Он замер, рассматривая игрушку, переворачивая её в пальцах. Его мозг отказывался верить. Она... Она специально сохранила его. Она подошла не потому, что что-то забыла. Это был предлог. Она хотела... Она оставила мне это... На память? Как знак? На его лице медленно,как рассвет, расплылась улыбка — растерянная, счастливая, совершенно дурацкая и самая искренняя за многие годы. Он так и не достал сигарету. Он просто стоял у подъезда своего дома, сжимая в кармане крошечного пластикового фламинго, как самую драгоценную и неожиданную награду в своей жизни. Он чувствовал, как его идеально выстроенный, ветреный и необременительный мир только что окончательно и бесповоротно рухнул, разбившись о хрупкие плечи проректора Москвиной. И странное дело — ему это ужасно нравилось.