История вторая: Дождь из пепла

Челябинск-40. Или просто Сороковка. Город-призрак при заводе, который давно не дымит. Воздух здесь всегда с привкусом гари и горечи, даже когда трубы молчат. Хрущевка Витьки и Зои – в пятом подъезде, с видом на ржавые эстакады и двор, где единственные качели скрипели, как кости старика. Скрипели и сейчас, пустые, раскачиваемые осенним ветром. Витька сидел на кухне, уставившись в стакан с компотом. Вишневого цвета. Слишком сладкого. Зоя поставила его перед ним полчаса назад, ласково потрепав по щеке: «Пей, Витенька, полезно. Для нервов». Его руки дрожали. Не от желания, а от... ваты. Ваты, которой Зоя пропитала его жизнь последний год. Он поднял стакан. Запах вишен перебивал едва уловимый химический шлейф. Транквилизаторы. Её «лекарство» от его пьянства. «Забота», как она называла. «Пойду с тобой хоть в ад, Зойка!» – орал он когда-то на всю пивную «У Гоши», обнимая ее, целуя в макушку в клятвах бросить пить, найти работу, сделать ремонт. Его «навсегда» было громким, пьяным и искренним в тот миг, когда звучало. Зоя тогда плакала, прижималась. Верила. Или делала вид. Теперь он знал – делала вид. Дверь скрипнула. Зоя вошла, снимая медицинский халат. Усталое лицо, но глаза – живые, слишком острые. Вычисляющие. – Выпил компотик? – спросила она, голос – мёд на лезвии. Подошла, погладила его по волосам. Рука холодная. – Молодец. Видишь, как спокойно стало? Никакой дрожи. «Спокойно»... Его мир был завален ватой. Мысли вязли. Чувства – приглушены. Даже ярость, которая клокотала где-то глубоко под химическим слоем, была тупой, тяжелой. Он нашел работу. Дворником. Мечтал купить лампочки для темного подъезда, чтобы Зоя не спотыкалась. Зоя взяла деньги – «я сама куплю, ты потратишь на глупости». Лампочек не появилось. Деньги исчезли. Как и сбережения из жестяной банки за шкафом. «На твое лечение, Витя. На хорошие таблетки». Лечение. Его «лечение» выглядело так: он сидел, как овощ, пока она… – Зоя... – его голос был чужим, глухим. – Где... путевка? Она замерла у плиты. На долю секунды маска заботливой медсестры сползла. В глазах мелькнуло что-то хищное, испуганное. – Какая путевка? – фальшивое удивление. – В Сочи. – Витька поднял на нее глаза. Вата в голове медленно прогорала, уступая место ледяной ясности. – На которую ты взяла мои деньги. На которую... улетел тот... Серега из регистратуры? Сын главврача? Зоя побледнела. Пальцы сжали край стола. – Ты что, следил? – шипит она. Не отрицает. Не оправдывается. Ее глаза теперь – щели. – Дурак! Что ты мог дать? Грязь, водку, нищету? Он... он меня ценит! Он показал мне жизнь! А ты... ты просто балласт! Я пыталась тебя вылечить, поднять, а ты... – она задохнулась от ненависти, внезапной, оголтелой. – Ты конченый! И я рада, что сбегу отсюда! На море! На его деньги! На твои деньги, идиот! Ее слова падали, как удары кувалдой. «Балласт». «Конченый». «Рада сбегу». Каждое – добивало остатки его «навсегда». Он сидел, не двигаясь. Вата сгорела дотла. Остался только пепел. И холод. Ледяной, пронзительный холод. Он встал. Медленно. Зоя отшатнулась, увидев его глаза. – Витька... я… Он не стал слушать. Прошел мимо нее, в зал. К шкафу. Где в нижнем ящике, под старыми фотографиями, лежала канистра с остатками бензина для бензопилы. Его руки не дрожали. Вата сгорела. Осталась только одна, простая мысль: Она украла не деньги. Она украла его «навсегда». И отравила то, что осталось. Он плеснул бензин на входную дверь. На их дверь. На дверь, которую когда-то красил, чтобы Зойке было приятно возвращаться домой. Пахло резко, токсично. Как ее ложь. – Витька! Ты что делаешь?! – крик Зои из кухни был диким, полным ужаса. Он достал зажигалку. Дешевую, пластиковую. Ту, что дарил ему кто-то на день рождения в «У Гоши». Щелчок. Маленькое, дрожащее пламя. Он посмотрел на дверь. На их прошлое. На украденное будущее. И поднес огонь к пропитанной бензином древесине. Фффууух! Огонь вспыхнул мгновенно, жарко, яростно. Заполз языками по старой краске, загудел. Дверь превратилась в костер. Жар ударил в лицо. Где-то завыла сирена – соседи. Витька отступил. В глазах отражались пляшущие языки пламени. Он не чувствовал страха. Только пустоту. Глубже, чем вата от таблеток. Пустоту после краха всей вселенной, имя которой было «хоть в ад». Он развернулся и пошел вниз, по лестнице, мимо орущих соседей, мимо Зои, которая пробилась через горящую дверь и теперь в истерике кричала что-то в его спину. Он не слышал. Казалось, огонь гнался за ним жаром, но не догонял. *** На автобусной остановке у проходной завода было пусто. Холодный, пробирающий до костей ветер гнал по асфальту клочья газеты и пепел. Витька стоял, сунув руки в карманы рваной телогрейки. Внутри – смятая пятисотрублевая купюра. Всё, что осталось. И повестка в суд... за поджог? За что-то еще? Неважно. Закурил. Рядом кто-то сел на скамейку. Молодая девушка. Бледная. В темном, простом платье. В руках она перебирала что-то пластиковое, мелкое. София Каменская. Ее пустые глаза смотрели в никуда. Пальцы механически двигались, собирая и разбирая пластиковый шарик-антистресс, но сердцевины не было видно. Только пустота. Витька глянул на нее. На шарик. На ее пальцы, бесцельно копошащиеся в обломках. В его душе что-то отозвалось знакомым холодом. – Вы тоже... – его голос сорвался, хриплый от дыма сигареты. – ...верили в навсегда? Девушка медленно подняла на него глаза. Глубокие, темные. Без дна. В них не было ответа. Только та же ледяная пустота, что и в его груди. Она не сказала ни слова. Просто снова опустила взгляд на разобранный шарик в руках. Руины. Как его дверь. Как его жизнь. Где-то в глубинах сознания, далеко, вновь ревела пожарная машина у подъезда. Кричала Зоя – ее голос, полный ненависти, пробивался сквозь шум ветра: «Ты сдохнешь один, ублюдок! Один!» Грузовик с углем, грохоча, подрулил к остановке. Водитель махнул рукой: «До города?» Витька взглянул на Софию. Она не шелохнулась. На смятую купюру в кармане. На повестку. Он шагнул к грузовику, вскочил на подножку, забрался в кузов, на черную, колкую груду угля. Машина тронулась, набирая скорость. Холодный ветер бил в лицо, сбивая дыхание. Сороковка с ее ржавыми трубами, скрипучими качелями и горящей дверью его прошлого оставалась позади. В кузове пахло углем, холодом и безысходностью. Он не оглядывался. «Навсегда» сгорело. Остался только дождь из пепла, оседающий на лицо и руки. И далекий, безумный крик Зои, тонущий в реве двигателя и ветра: «Один!..» Дождь из пепла. Он был уже здесь. И это было его новое «навсегда».