Иногда Марине приходится останавливать Дина от глупых решений

      День не задался с самого утра. Дин метался по квартире, как тигр в клетке. Он раздражался на скрип половицы, на слишком громкий звук телевизора у Алексея, на то, что Марина поставила кружку не на ту подставку. Его нервы были обнажены, каждая мелочь впивалась в них, как иголка.       Марина молчала, стараясь не провоцировать. Она убирала кружку, приглушала звук, обходила злополучную половицу. Но напряжение росло, сгущаясь в воздухе, как перед грозой.       И гроза грянула. Из-за пустяка. Из-за пакета молока, который она не так, как он считал нужным, убрала в холодильник.       — Да сколько можно?! — его голос прорвался наконец, резкий, срывающийся, полный непонятной ей ярости. Он не кричал на нее. Он кричал на весь мир, а она просто оказалась ближе всех. — Неужели нельзя сделать хоть что-то нормально?!       Она замерла, держа в руке полотенце. Не от страха. От внезапного осознания. Это была не просто усталость. Это было что-то большее. Что-то, что разъедало его изнутри и теперь вырвалось наружу.       — Дин, — тихо сказала она. — Что происходит? По-настоящему.       Он отшатнулся от нее, будто она ударила его. Его гнев схлынул так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь пустоту и бесконечную усталость. Он провел рукой по лицу, смахнув невидимую пыль, и его плечи сгорбились под тяжестью невыносимой правды.       — Я заключил сделку, Макс, — выдохнул он, и слова прозвучали как приговор. Он не смотрел на нее, уставившись в пол где-то у ее ног. — Не ту, о которой ты подумала. Хуже. Я... я продал душу. За Сэма.       Воздух вышел из ее легких. Мир на секунду поплыл. Все пазлы — его странное поведение, тоска в глазах, его отчаянная, жадная нежность — сложились в одну ужасающую картину.       — За Сэма? — переспросила она глупо, мозг отказывался воспринимать.       — Он умер. У меня не было выбора. — Его голос был плоским, безжизненным, как будто он рассказывал чужую историю. — У меня был год. Год, чтобы... пожить. Он почти закончился.       Он поднял на нее, наконец, глаза. В них не было ни надежды, ни страха. Лишь горькая, безрадостная решимость.       — Вот почему... почему я такой. Я просто... я не справляюсь. Прости. — Он сделал шаг назад, к двери. — Мне нужно уйти. Это... это будет лучше для тебя. Пока не стало совсем поздно.       Он повернулся, чтобы уйти. Сделать то, что, как он считал, будет благородно. Изгнать себя из ее жизни. Поставить точку.       Но она была бы не собой, если бы позволила ему это сделать.       Его рука уже лежала на дверной ручке, когда ее пальцы сомкнулись вокруг его запястья. Нежно, но непоколебимо.       — Нет, — сказала она тихо.       Он обернулся, его лицо исказилось от недоумения и боли.       — Макс, ты не поняла. Мне осталось...       — Я все поняла, — перебила она. Ее голос не дрожал. Он был твердым, как сталь. — Ты продал душу. За брата. Ты думаешь, что, уйдя сейчас, ты что-то исправишь? Свою душу ты уже не вернешь. А я... — она сжала его руку сильнее, — я останусь здесь. С разбитым сердцем и без тебя. И без возможности быть с тобой до самого конца. Какой в этом смысл, Дин? Какой во всем этом проклятый смысл?!       Он смотрел на нее, и его защита, его готовность к самопожертвованию, дала трещину. В его глазах читалась растерянность.       — Но я... я буду мучить тебя. Каждый день. Ты будешь видеть, как я...       — Я буду видеть тебя, — поправила она его. — Каждый день. И это лучше, чем не видеть вообще. Ты не должен умирать в одиночестве. И я не должна остаться с мыслью, что бросила тебя, когда тебе было хуже всего.       Она потянула его к себе, заставила посмотреть на себя.       — Ты совершил самый страшный поступок в своей жизни. Не усугубляй его сейчас самым глупым. Ты не уйдешь. Ты останешься. Мы будем жить. Каждый день. До последнего. Понял?       Он не сопротивлялся. Он просто смотрел на нее, и в его глазах медленно таял лед отчаяния. Его рука дрогнула в ее руке.       — Это будет ужасно, Макс, — прошептал он. — Для тебя.       — А без тебя было бы лучше? — она качнула головой. — Нет. Просто по-другому. И гораздо хуже.       Она не отпускала его руку. Она держала его. Не позволяя ему совершить еще одну ошибку — ошибку бегства. Он продал душу. Но свою любовь, их общее время — он не имел права отнимать у них обоих. Даже из самых лучших побуждений.