Нечестивым же нет мира, говорит Господь.

　　И гласили уста Божьи из раза в раз глупым смертным: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли», а следом они же твердили — «Не убивай». 　　Только не предусмотрел Господь, что заповеди его подобны ветру; что для простых людей они — лишь красивые слова, смысл которых не понять непросветленным. Ошибаются смертные, получают наказание за совершенные грехи и нарушенные откровения, — ждет их раскаленная Преисподняя, где нет места ни счастью, ни любви — только страданиям и непрекращающейся боли. 　　Фута молится — срываются с губ чуждые прежде слова, и истина произнесенного раскрывается перед ним слишком поздно. Руки его в вине, под которым прячется кровь невинно убиенной; стекает она по изувеченным ладоням, падает на пол с громким стуком, подобно божественной гильотине. 　　Прощения нет — совершённый грех не откатить назад; нет красивой надписи «рестарт» над головой, как и возможности вернуться к прошлому сохранению. Он виновен, и перекрыты все возможности возвратиться, дабы схватить себя за длань и выбросить телефон — орудие, подаренное самим Искусителем, — куда подальше. 　　Причудливая молитва льется в уши, подобно нектару; Аманэ тянет слова плавно и по-детски чисто, превращая их в сладкую колыбельную, полную желаемого спасения. Только божество ее фальшивое, выращенное в извращенных умах и речах иных последователей. И виновна она точно так же, хотя не Футе судить о степени чужих прегрешений — ему и своих достаточно. 　　Не ищет он в молитвах Аманэ прощения, а в догмах ее — непреложную истину. Но вливается сказанное ею в уши, заполняя все его естество, будто Фута — сосуд, которому необходима новая вода — чистая, где нет ни голосов, ни предрассудков. 　　И раз за разом повторяет он произнесенные слова, делая их своим новым ориентиром. 　　«Не лги». 　　«Не мешай другим». 　　«Не радуйся чужому несчастью». 　　«Не сходи с пути человеческого». 　　Все это — общеизвестные истины, нарушенные Футой по глупости, по юности, по зависти. И обнимает вина его за шею, подобно толстой веревке приговоренного насмерть; но больше не цепляется он за грубые нити, желая освободиться, наоборот, смиряется с ними и продолжает молиться. Раз за разом, день за днем, словно сломанный плеер. 　　Аманэ упорно твердит, что это приведет к прощению жертвой — к спасению; что написано в священных текстах следующее: «...будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили». И Фута извиняется через молитвы, и Фута идет за девочкой в белом, и Фута рассказывает о спасении той, что запятнала себя кровью. 　　Вот только мертвые не говорят, потому что остаются от них лишь удаленные аккаунты, урны с прахом и неминуемое наказание свыше. Но не дано грешникам узнать о решении Божьи, ведь люди — «слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму». 　　Но вместо ямы — тюремные стены, десятки тысяч голосов и заплутавший, как и все остальные заключенные, надзиратель.