Глава 5. Жить дальше

      Подходящего времени для разговора всё никак не находилось. Нужно было спешить на поиски Гебы и кейса с яйцами динозавров, среди которых было и яйцо Бампи. Дариус смотрел на Яз, ожидая, что именно она, как студентка психологического факультета, первой начнет разговор с Кенджи о его поведении, а сама Яз была занята тем, что подметила, как Бен, в последнее время не выпускающий из рук телефона, стал белее мела, дергаясь, когда кто-то спрашивал его о чем-либо.       Они продолжали идти вверх по течению на двух лодках, когда Дариус, вглядываясь в водную гладь и видя на той странные пузыри, предположил, что внизу кто-то есть. И это не могло не настораживать, ведь практически любое их знакомство с фауной заканчивалось тем, что кто-то пытался их съесть.       Мгновение — и вот на поверхности виднеются крохотные серые уши и огромная голова. Бегемот, глядящий прямо на группу ребят в лодке.       — Он такой милый, — первой умилительно вздыхает Сэмми, ровно до того момента, как эта «милашка» не начинает таранить лодку, заставляя всех упасть на дно лодки от неожиданного удара.       — Что за черт?! — восклицает Бен.       Кенджи и Зейна заводят моторы, ревущие так же громко, как и бегемот, тут же бросающийся в погоню за своей добычей. Вскоре после начала непродолжительной погонь, зверь исчезает из виду, оставляя после себя лишь пузыри на воде. Только вот, увы, ненадолго, ведь вглядываясь в водную гладь с одной стороны, ребята совершенно не ожидали, что бегемот сумеет обплыть их, поднырнув снизу лодок, и атаковав сзади.       Удержаться на ногах было почти невозможно. Пока Бен и Дариус в срочном порядке причаливали лодку к берегу, Кенджи, не желая прятать голову в песок, схватил манго из собранного тетушкой тормозка в дорогу, и швырнул его в бегемота.       — Ты что творишь? — закричал Бен, не представляя, что может быть хуже, чем раззадорить дикого зверя.       — Прекрати немедленно! — вторил Дариус, но Кенджи не слушал, отчаянно бросаясь в бегемота провиантом и будто бы позабыв обо всем на свете.       Бегемоту, впрочем, такое угощение было не по душе, и он, развернувшись, хотел было идти своей дорогой.       — Бросай еще! — подбадривали парни, видя. Что это работает, и бегемот собирается восвояси. — Кенджи, осмелев, зарядил бегемоту манго прямо по уху, чем вызвал крайнее недовольство.       Кинувшись прямо на лодку, бегемот опустил нос, заставляя ребят лезть на корму. Лодка словно встала на дыбы, опасно накренившись: предметы падали в пасть животному сами собою.       — О, нет, телефон! — воскликнул Бен, видя, как заветный айфон падает прямо в пасть хищнику и остается лежать у того на языке.       То, что было дальше, не поддавалось ни единому доводу рассудка: Кенджи, намереваясь достать мобильник, лезет прямо в пасть разъяренному бегемоту, не слыша ни окриков друзей, ни собственного здравого смысла.       Ясмина хватает его за грудь, одергивая за миг до того, как пасть бегемота захлопывается, поглощая телефон. Еще мгновение — и Кенджи точно мог остаться без руки!       Точный удар веслом по морде и свет фонарика прямо в глаза — и бегемот наконец отстает от ребят, не желая преследовать их по всей реке. Переведя дух, и будучи уверенными, что как-нибудь сумеют разобраться с протечкой в днище, ребята останавливаются на отдых на берегу. И этот момент оказался для Кенджи одним из худших.        Мысли не давали Кенджи покоя. Он думал о том, что сейчас, в этой безмятежной тишине, когда всё вокруг веет умиротворением, он не мог найти себе места. Опять этот привкус железа во рту. Не от крови, нет. От страха. Или от стыда? Он и сам уже не знал. Все смешалось в один липкий, отвратительный ком. Отец… его крик до сих пор эхом отдается в черепе, когда парень закрывал глаза. А потом её лицо — дама без имени, дама с рапторами, дама со свистком. Холодное, безразличное, словно она просто наблюдала за представлением. И эта тварь, с зубами, как кинжалы, разрывающая плоть…       А следом — мысли о Бруклин. Вспоминая ее смех, такой звонкий, такой живой, Кенджи не мог избавиться от ощущения, что подвел девушку.Наверняка рапторы убили её так же быстро, как и отца. И так же болезненно. А он не мог ничего сделать, ведь не находился рядом. Впрочем, рядом с отцом он был, а толку-то? Он был абсолютно бесполезен.       Теперь Кенджи понимал, что вновь бежит. Бежит от всего. От воспоминаний, от себя. Каждый раз, когда он рискует, когда сердце колотится в груди, как пойманная птица, он чувствует себя живым. На мгновение. На одно короткое, отчаянное мгновение. Он мог разобраться с огнём, водой, дикими хищными динозаврами. С чем угодно, лишь бы не думать хоть миг о тех, чьи жизни были оборваны.       Но потом приходит пустота. И этот стыд. Стыд за то, что я жив. Стыд за то, что он ищет эту боль, эту иллюзию жизни в безрассудстве. Она, эта странная женщина, она забрала у него все. И теперь она охотится. За его друзьями и за ним самим. За тем, что от него осталось. И он знал, что рано или поздно она найдет его. И тогда… тогда, может быть, он перестанет чувствовать. Перестанет быть живым. И это будет… облегчение?       Облегчение… Какое же жалкое слово. Как будто смерть — это спасение. А он, жалкий трус, ищет его в каждом прыжке с обрыва, в каждом столкновении с хищниками, в каждом пути напролом.       Эти твари, атроцерапторы… они стали для Кенджи вечными спутниками в ночных кошмарах и грезах. Их рычание — колыбельная, их тени — его преследователи. И она… эта женщина. Ее глаза такие, будто видит Кенджи насквозь.       Кенджи видит во снах ее силуэт на горизонте, чувствует ее присутствие в каждом порыве ветра. Она — его погибель, его единственная цель. Но он не хочет ее убить. Не сейчас. Он искренне хочет, чтобы она видела, как он живет. Как цепляется за эту жизнь, как извращенно наслаждается каждым ударом сердца, каждым вдохом, который вырывает у смерти. Кенджи хочет, чтобы она видела, как он превращается в то, что она создала — в хищника, который ищет адреналина в крови.       Только вот, это ложь. Все это ложь. Ведь Кенджи понимал, что он не хищник, а просто сломленный мальчишка, который потерял все. И каждый раз, возвращаясь из очередного безумного приключения, когда раны затягиваются, а адреналин утихает, он снова оказывается один среди друзей. Один с этой пустотой, с этим вечным чувством вины. Вины за то, что не смог защитить отца. Вины за то, что не смог уберечь Бруклин. Вины за то, что продолжил жить, когда они мертвы.       От дурных мыслей его отвлекли Яз и Дариус, которые тихо подошли и осторожно присели рядом. Он и не заметил, что уже начало смеркаться, а сам он не ел несколько часов, так, что в животе уже начало тянуть от голода.       — Мы беспокоимся за тебя, Кенджи. Пожалуйста, расскажи нам, чем мы можем тебе помочь? — мягко попросила Ясмина, протягивая Кенджи один из уцелевших после нападения бегемота манго.       — Если тебе комфортнее было бы поговорить с кем-то одним из нас. То скажи. Пожалуйста. И я, или Яз уйдем. Но, прошу, друг, дай нам шанс понять тебя, — сказал Дариус, протягивая воду.       И в тот миг, когда Кенджи хотел по-свойски сказать, что всё в полном порядке, и он понятия не имеет, с чего друзьям вдруг взбрело в голову беспокоиться о нем, он не смог заставить себя вымученно улыбнуться.       Внутри что-то треснуло. Вся боль, копившаяся так давно и скрытая под маской весельчака и храбреца, распалась на кусочки, оголяя горькую боль. Кенджи не помнил, плакал он, или нет. Знал только, что говорил, и говорил, и снова пытался что-то объяснить, а его слушали и не оспаривали право на боль и человечность.        — Иногда мне кажется, что я сам становлюсь одним из этих монстров. Что я теряю остатки человечности, растворяясь в этой бесконечной погоне за смертью. Но потом я вспоминаю ее смех. Ее глаза, полные жизни. И я понимаю, что не могу сдаться. Не могу позволить ей, этой женщине-маньячке с атроциропторами, победить. Я должен жить. Должен бороться. Даже если эта борьба — лишь медленное самоубийство. Даже если каждый мой шаг — это шаг к пропасти. Я буду бежать. Буду рисковать. Буду чувствовать. Пока не останется ничего, кроме боли. И тогда… тогда, может быть, я смогу наконец обрести покой. Или превратиться в настоящего монстра.       Той ночью они разговаривали долго. И на следующий день. И после. Попеременно то с Яз, которая больше поддерживала эмпатичным слушанием и мягкими наводящими вопросами, то с Дариусом, который буквально заменил Кенджи младшего братишку. Диноботан, который помогал систематизировать хаос в голове и смотреть на реальность: такую, какова она есть.       Это был долгий путь слёз, горечи, утраты и восстановления. И потом, время спустя, когда их компания покидают реку и находят заброшенную птицеферму, на которой обнаруживают пару прикованных монолофозавров, Кенджи ощущает, что у него нет больше желания безрассудно броситься прямо в их когтистые лапы и оскаленные пасти. Вместо этого он выбирает объятия Яз и Дариуса, которые гладят его по спине, подбадривая жестами и глупыми шутками.       В этот миг Кенджи осознает, что его прошлое наконец не преследует его.