***

Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовётся, — И нам сочувствие даётся, Как нам даётся благодать... Ф. И. Тютчев       12 мая 1813 года союзные войска потерпели поражение в сражении с армией Наполеона под Бауценом. Это было второе ошеломительное поражение русской армии после смерти её прошлого главнокомандующего – генерал-фельдмаршала Кутузова. Новым главнокомандующим был назначен Пётр Христианович Витгенштейн, известный всей России как спаситель Петербурга: в начале Отечественной войны 1812 года он с отдельным 1-м корпусом встал на пути французов к столице империи и успешно защитил её от посягательств на неё неприятеля.       Однако же последующие действия его сначала на посту командира корпуса, а затем и главнокомандующего русской армии, отличались медлительностью и нерешительностью, что влекло за собой поражение за поражением. Сражения сначала под Лютценом, а потом и Бауценом, были выиграны Наполеоном (хоть его потери в среднем были в два раза выше, нежели у союзников), и два проигрыша подряд заставляли императора Александра задуматься над сменой главнокомандующего.       Покамест царь колебался с выбором, боеспособность и порядок в армии худо-бедно поддерживались генералом от инфантерии Милорадовичем, который, как казалось окружающим по его внешнему виду, не спал несколько суток. Генерал, понимавший, что в армии, наконец, необходимо что-то менять, направился на главную квартиру к государю.       – Ну как положение армий, Михаил Андреевич? – поинтересовался государь, когда Милорадович явился к нему в палатку.       – Осмелюсь доложить, Ваше Императорское Величество, – поклонился царю генерал, – армия наша в большом беспорядке. Граф Витгенштейн, как Ваше Величество изволили заметить, не справляется с должностью главнокомандующего.       – Стало быть, вы считаете, что его надобно менять? – спросил Александр.       – Непременно, Ваше Величество, – подтвердил Милорадович. – Если позволите...       – Да?       – Почему бы Вашему Величеству лично не принять начальство над армией? – предложил Михаил Андреевич.       Лицо Александра, и без того строгое в данный момент, ещё чуть нахмурилось. Потом он лишь слегка улыбнулся графу.       – Я взял на себя управление политическими делами, – ответил он. – Что же касается дел военных, то я не беру их на себя.       Со времён Аустерлицкого проигрыша Александр зарёкся встать во главе армии, как генерал. Он немало времени проводил в войсках, как царь, имел статус главнокомандующего по умолчанию, однако же вожжи управления армией император не брал, передавал их в руки более компетентным, чем он (как он думал) людям. Вот и теперь государь страшился принять на себя эту ношу.       Михаил Андреевич понял такое настроение государя.       – В таком случае, поручите армию Барклаю, он старее всех , – сказал он.       – Он не захочет командовать, – возразил государь, покачав головой.       Милорадович не растерялся.       – Прикажите ему, Ваше Величество, – предложил он. – Тот изменник, кто в теперешних обстоятельствах осмелится воспротивиться вашей воле.       Александр пристально посмотрел на генерала, и на его лице, обычно непроницаемом, выразилось сразу несколько противоречивых эмоций. Было видно, что государя что-то тяготило; и то, что его тяготило, не позволяло ему отдать этот приказ.       – А вы не хотите стать главнокомандующим, Михаил Андреевич? – вдруг спросил государь, и его лицо опять стало совершенно непроницаемым, лишь с каплей любопытства. – Вы не раз доказывали отечеству и мне свою выдающуюся храбрость и решительность.       Такого поворота событий Михаил Андреевич не ожидал. Он сначала смутился, не зная, как ответить. Но, трезво оценив свои силы, он сказал:       – Это большая честь для меня, государь, однако, боюсь, что не способен я к управлению целой армией. Дайте мне батальон или роту, и я тогда за счастье поставлю доказать вам, что я достоин быть вашим подданным.       Он глубоко поклонился государю и несколько задержался в поклоне. Потом, распрямившись, он встретился взглядом с императором, ожидая его дальнейших распоряжений.       – Раз так, – задумался Александр, – хорошо. И все же, подумайте над моим предложением, генерал. Можете идти.       Милорадович снова поклонился и вышел с палатки государя с неприятным грузом на сердце.       «Сие неприемлемо, – с досадой думал Михаил Андреевич, подходя к своему коню и забираясь в седло. – Как смогу я командовать, когда есть те, кто старше меня? Витгенштейн оттого и провалился, что он младше всех».       Выход оставался один – убедить Барклая принять командование над всей русско-прусской армией. Тогда и государю будет проще с выбором главнокомандующего, и неразберихи в штабе не возникнет. Милорадович поскакал в расположение войск Барклая.       3-я русская армия, коей командовал Барклай-де-Толли, находилась в арьергарде и только недавно избавилась от преследования Наполеона. Её лагерь находился чуть в стороне от остальных войск, но Милорадовичу не составило труда добраться туда. Он остановил коня перед центральной палаткой, в коей находилась квартира командующего, и спросил разрешения войти. Получив оное, Михаил Андреевич вошёл внутрь, снимая свою двууголку.       Барклая он застал в одиночестве, сидящего за столом и рассматривающего карты. Командующий поднял глаза на вошедшего.       – Чем обязан?       Милорадович, как положено по уставу, вытянулся перед Барклаем.       – Ваше превосходительство, имею сообщить вам, что государь намерен отстранить господина главнокомандующего, генерала от кавалерии графа Витгенштейна от командования армией, – спокойно начал свой доклад он.       Барклай посмотрел на него самым что ни на есть равнодушным взглядом.       – Сие мне известно, граф.       – Его Императорское Величество намерен назначить меня на этот пост за место генерала Витгенштейна, – продолжил Михаил Андреевич и почувствовал, как его голос предательски дрогнул от волнения, но не подал виду.       Барклай же уловил его интонацию, и с некоторым любопытством спросил:       – И в чём же смущение ваше?       Он показал графу на стул перед своим столом, приглашая его присесть. Милорадович, немного расслабившись, устроился напротив него.       – Позвольте говорить начистоту, Михаил Богданович, – попросил он.       – Я со всеми только так и привык разговаривать, граф.       Ледяной тон Барклая немного смутил Михаила Андреевича, однако же расположение генерала к диалогу побудило его говорить дальше.       – Дело в том, что к управлению армией чувствую себя неспособным, ваше превосходительство, – признался Милорадович.       Барклай посмотрел на него с лёгким недоумением, однако его взгляд все ещё оставался ледяным и безэмоциональным.       – Отчего же? – искренне удивился он. – Уж кому, как не лучшему ученику великого Суворова, надлежит вести за собою нашу храбрую армию?       – Вы мне льстите, ваше превосходительство, – вдруг смутился Михаил Андреевич, в манере своей залихватски усмехнувшись. Он всё ещё пытался справиться с волнением.       Это, однако, не впечатлило Барклая, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. Милорадович понял, что с выбором своих слов надо быть осторожнее, в то же время говорить откровенно, так как генерал, очевидно, воспринимает только честные разговоры, без дворцового жеманства. Михаил Андреевич сразу посерьёзнел.       – Какой я лучший, после покойного Петра Ивановича... Какой из меня штабной стратег? – сказал он. – Пошлите меня в бой – я не задумываясь ринусь впереди своих полков на неприятеля, но...       Барклай перебил его:       – И чего же вы хотите от меня?       – Чтобы вы заняли пост главнокомандующего.       – С чего бы это? – холодно спросил Барклай, и морщинка между его нахмуренных бровей стала казаться глубже.       Милорадович честно и открыто посмотрел в холодные глаза генерала.       – Как солдат прошу вас, – спокойно проговорил он. – Вы старше всех, стало быть, вам надобно командовать. Я просил государя приказать вам... Я сказал ему, что только предатель в наше время может пойти против воли императора. Только вот государь не хочет приказать.       Тут он понял, что, возможно, задел генерала за живое. Лицо Барклая посуровело.       – К сожалению, Михаил Андреевич, клеймом предателя меня отметили ещё тогда, когда я в точности выполнял монаршую волю, – с сарказмом, сухо и холодно заметил Барклай. – В чем разница теперь?       – В том, что на вас только вся надежда,– попытался исправиться Милорадович. – Русской армии нужен именно такой начальник, как вы.       Но обиды Барклая, очевидно, давали о себе знать. Генерал уже не мог остановиться от потока острот в своей речи, а лицо его, хоть и хотело казаться спокойным, стало меняться, и на нём действительно стали проступать эмоции.       – Той самой армии, генералы которой во всеуслышание грозились снять свои мундиры, якобы осквернённые мною? – процедил Барклай. – Боюсь, я чести сей не достоин.       – Мне казалось, что ради блага отечества вы захотите дать шанс армии доказать обратное.       Повисла напряжённая пауза. Барклай, оперевшись руками о стол, медленно встал из-за него, непрерывно глядя на собеседника. Милорадович, в свою очередь осмелев, не прерывал зрительного контакта и тоже поднялся, как положено младшему по званию.       – Отчего же государь не прикажет мне занять пост главнокомандующего? – вкрадчиво спросил генерала Барклай. – Не знаете, Михаил Андреевич?       – Не могу знать, ваше превосходительство, – не сразу ответил Милорадович.       Барклай покачал головой, отведя взгляд куда-то в сторону от генерала, какое-то время так постоял, глядя куда-то сквозь пространство, и стал медленно выходить из-за стола, чтобы пройти к окну или центру палатки.       – Государь чувствует вину за то, что не стал заступаться за верного ему человека, коего бросил он на растерзание общественного мнения, – спокойно и тихо начал он. – Вы не думайте, что я держу на него зла – как могу я обижаться на своего императора, коего люблю всем сердцем и коему предан беззаветно? – он обошёл стол и встал напротив Милорадовича, который неотрывно следил за каждым его движением. – Но, боюсь, нет во мне боле той силы, чтобы управлять армией столь же качественно, как прежде, – сделав небольшую паузу, продолжил Барклай. – Для меня истинная честь сейчас служить Его Величеству и Отечеству хотя бы солдатом – большего мне не нужно.       Он отвёл глаза от генерала и, заложив руки за спину, направился к стене палатки, в которой было вырезано окно. Милорадович провожал его взглядом.       – И всё же, я прошу вас принять сие предложение, – мягко, но настойчиво сказал он. – Ваш военный опыт и заслуги на должности главнокомандующего принесут немалую пользу отечеству.       Михаил Андреевич не видел со своего положения лица Барклая, но даже со спины почему-то было заметно, как тот печально усмехнулся.       – Вы не можете себе представить, граф, чего мне стоило командование армией в прошедшем роковом для нашего отечества году, – проговорил Барклай, и в голосе его прозвучали нотки стали. – Несмотря на все мои, как вы изволили говорить, заслуги, я ничего от моей добросовестной службы не имел, кроме горя.       Милорадович кивнул головой и вздохнул, соглашаясь с генералом.       – Вы правы, ваше превосходительство, мне трудно представить сие, ибо не был я при армиях до приезда Михайло Ларионыча к оным, – ответил он честно. – Но я помню вас на поле Бородинском, где проявили вы небывалое мужество, уважение даже ваших хулителей...       Он резко замолчал, потому что Барклай повернулся к нему от окна так стремительно и с таким страшным выражением лица, что становилось ясно – терпение генерала от этого разговора было на пределе.       – В Бородинском бою я искал смерти! – с необычайной резкостью, повысив тон, сказал Барклай.       После этих слов воцарилась тишина. Наверное, генерал осознал, что впервые дал волю своим чувствам перед сослуживцем, и это, конечно, умерило его пыл. Выдохнув, он продолжил более сдержанно:       – Да, я искал смерти, чтобы смыть кровью своей весь тот позор, коим меня покрыли незаслуженно. Но судьба оказалась ко мне не благосклонна – я выжил, чем продлил только свои страдания.       Милорадович выдержал тяжёлый взгляд генерала.       – Провидение уберегло вас тогда, потому что вы ещё нужны армии и России, – промолвил он. – Оно хранило вас для великих дел.       – Величие – удел честолюбцев, – отчеканил Барклай и снова отвернулся от генерала к окну. – Справедливость – вот что важно для меня.       Упрямство Барклая понемногу стало выводить Михаила Андреевича из себя.       – Тогда помогите восстановить справедливость, коей нет в Европе уже пятнадцать лет, – с сердцем заявил он, и Барклай повернулся к нему, и Милорадович встретил его взгляд открытым и смелым выражением лица. – Порабощение народов – какая в том справедливость? Мы здесь, чтобы освободить эти народы, но армии нужен тот, кто возглавит сей знаменательный поход.       Суровые черты лица Барклая смягчились, и генерал неспеша направился к собеседнику в центр палатки.       – Мне не хуже вас известны цели сей кампании, граф, – голос его, однако, оставался холодным, как лёд. – И именно потому, что война предстоит наступательная, надобно, чтобы такой генерал, как вы, ваше высокопревосходительство, пылкостью своей вёл войска наши к победе.       Милорадовича боле не смущал тон Барклая.       – Витгенштейн уже наступал, да так, что мы отходим назад, за Эльбу, – с досадой проговорил он. – Нет, Михаил Богданович, никому лучше вас не могут быть известны способы борьбы с Бонапартом. Кампания 1812 года показала, что никто лучше вас не сумеет провести свои войска до Парижа.       – Однако же спаситель отечества – Кутузов, а не Барклай, хотя он лишь собрал жатву с того, что я посеял, – возразил Барклай, остановившись перед генералом и всё ещё сверля его взглядом. – Но это ничего – я благодарю Бога за то, что покойный фельдмаршал продолжил начатое и освободил Россию от французского нашествия.       Он отвернулся от Милорадовича и зашагал назад за свой стол. Михаил Андреевич наблюдал, как генерал опустился на стул и не стал поднимать глаза на собеседника, задумчиво уставившись куда-то перед собой, в карту на столе.       – Однако Россия всё ещё находится в опасности, Михаил Богданович, а Михайло Ларионыча с нами боле нет, – сделал ещё одну попытку уломать генерала Милорадович. – Только вы способны сохранить нашу армию и остановить Наполеона, – он приблизился ко столу. – С тем беспорядком, который устроил в армии Витгенштейн, нас скоро погонят обратно за Неман до Москвы. А коли нас разобьют или оттеснят к нашим границам – то вскоре Бонапарт опять припрётся к нам, и ваше превосходительство это понимаете.       – Вот вы и наведите в армии порядок, генерал.       – Признаться, в квартирмейстерской части не силён, – вздохнул Милорадович. – Да и как смогу я приказывать тем, кто старше меня, в том числе, и вашему превосходительству? – он присел на стул напротив Барклая. – Я искренне прошу вас стать главнокомандующим, и почту за честь служить под вашим началом.       Барклай, до этого как будто избегавший взгляда генерала, наконец посмотрел на него долго и задумчиво. В конце концов, он сказал:       – Хорошо. Передай Его Императорскому Величеству, что я согласен.