Потеря

Дни после ссоры тянулись, как густой, липкий мед, каждый час отягощенный невысказанным. Джекс, мастер иллюзий и уходов, выстроил вокруг себя невидимую стену из показной безмятежности. Он носился по шатру с удвоенной энергией, швырял едкие шутки в Гэнгл, строил рожи Рагате — все, лишь бы не останавливаться. Все, лишь бы не встретиться взглядом с Помни. Она пыталась. Раз или два, движимая остатками упрямого чувства долга или просто усталостью от этой ледяной стены, Помни подходила. — Джекс, нам нужно… — начинала она, голос спокойный, но напряженный, как струна. И всякий раз его реакция была предсказуема. Он внезапно «замечал» невероятно важную трещину на потолке, либо просто растворялся в хаосе очередного мелкого пакостного действа, брошенное слово терялось в грохоте падающей декорации или шумах цирка. Его улыбка в эти моменты была слишком широкой, глаза — слишком блестящими, движения — слишком резкими. Маска безмятежности трещала по швам, обнажая нервную дрожь, которую замечали все, кроме, казалось, него самого. И с каждым таким уходом, с каждой фальшивой улыбкой, маленькая искорка надежды в Помни угасала. Глубинная усталость, холодная и тяжелая, как свинец, накрывала ее с головой. «Зачем?» — спрашивал внутренний голос, звучавший все громче. «Зачем биться головой об эту стену?» Он выбрал свой путь — путь бегства в хаос, путь саморазрушения, путь, ведущий в ту же Пустоту, что поглотила Кауфмо. Разве можно вытащить того, кто цепляется за край пропасти и кричит, что ему весело? Чувство долга боролось с горьким осознанием: возможно, все усилия действительно того не стоят. Возможно, единственное, что ей осталось — это охранять свой собственный, хрупкий островок рассудка в этом безумном цифровом море. Тягостное перемирие растянулось. Цирк, вечный и неизменный в своем абсурде, казался особенно безжизненным. Кейн затеял какое-то «Приключение» с гигантскими надувными шариками, но энтузиазм был вялым. Даже смех Рагаты звучал чуть громче, чем требовалось. Гэнгл пряталась за одной из своих немногих масок — простой, белой и не слишком счастливой, — лишь изредка бросая тревожные взгляды на Джекса и Помни по очереди. Зубл наблюдала за всем со своей обычной мрачной проницательностью, ее молчание было красноречивее любых слов. Королёр, как всегда, был безумен, но его молчаливое присутствие в углу комнаты, когда там оказывались и Джекс, и Помни, ощущалось как тихий укор или напоминание. Джекс стал призраком собственной прежней личности. Его выходки потеряли былую изобретательность и злобный блеск. Теперь это были просто шум, суета, попытка заполнить грохотом зияющую пустоту внутри. В его глазах, когда он думал, что никто не видит, не было ни веселья, ни даже привычного цинизма. Там была только усталость и что-то похожее на растерянность щенка, которого выгнали на холод. Иногда, в редкие секунды, когда его никто не дергал, он просто сидел где-нибудь на корточках, уставившись в пол. Помни видела это. Видела, как он избегал даже ее взгляда, как его плечи напрягались, когда она входила в комнату. Видела, как Зубл мрачно следовала за ним взглядом, а Гэнгл инстинктивно отодвигалась. И эта жалость, острая и нежеланная, поднималась в ней, смешиваясь с усталостью и остатками гнева. Жалость к тому, кто довел их обоих до этого. Жалость к тому, кто теперь был просто жалкой пародией на самого себя. Однажды, после особенно бессмысленного и шумного «Приключения», группа разбрелась. Помни оказалась в тихом, полутемном коридоре за кулисами, где хранились старые, пыльные декорации — гигантские карточные домики с облупившейся краской, сломанные музыкальные автоматы. Она искала тишины, чтобы перевести дух, чтобы хоть на мгновение не чувствовать на себе этого тяжелого напряжения. Именно здесь она наткнулась на него. Джекс стоял спиной к ней, уставившись на огромное, покрытое паутиной и пылью зеркало в раме. Он не прыгал, не кривлялся. Он просто стоял. Его отражение в грязном стекле было размытым, искаженным. Он не видел ее отражения — он видел только свое. И в его позе, в опущенных плечах, в том, как он медленно поднял руку, словно пытаясь коснуться отражения, но так и не сделав этого, была такая беспомощная, оголенная потерянность, что у Помни перехватило дыхание. Он еще не знал, что она здесь. Еще секунда — и он снова натянет маску, сорвется на шутку или бегство. Но в этот миг, в этом тихом царстве пыли и забытых вещей, перед этим искаженным зеркалом, он был наг. Беззащитен. Сломан. И Помни, глядя на его спину, на это немое отражение боли в грязном стекле, подумала: «…налаживать действительно нечего?» — но тут же накатила волна знакомой, ненавистной тревоги. Должна ли она просто смотреть, как он исчезает? Как Кауфмо? Но что она МОЖЕТ сделать, если он отталкивает любую руку помощи? Мысль о новой попытке заговорить вызывала тошнотворную усталость. Нет. Мост сожжен. «Пока сожжен», — поправила себя мысленно, но сил строить новый не было. Совсем. Он выбрал свою Пустоту. И ее выбор — отойти подальше от края. Она не произнесла ни слова. Просто развернулась и так же тихо, как пришла, ушла по темному коридору, оставив Джекса наедине с его отражением и гнетущей тишиной, которую не мог заглушить даже вечный гул Цирка. Шанс был упущен. Окончательно. Теперь им оставалось только существовать рядом, неся груз взаимного разрушения, в этом ярком, безумном, бесконечно одиноком цирке. Тягостное равновесие стало новой нормой. Цирк, этот вечный карнавал абсурда, теперь напоминал спектакль, где актеры забыли роли, но механически двигались под неумолчный гул декораций. Кейн периодически заводил свои «Приключения» — то сбор гигантских пазлов из сыра, то танцы с теневыми клоунами. Но теперь они не приносили абсолютно никаких эмоций. Джекс окончательно превратился в призрака клоунады. Его попытки «веселья» стали походить на фарс. Самый страшный признак — исчезновение его улыбки. Той самой, широкой, едкой, полной вызова. Теперь его рот чаще был сжат в тонкую напряженную линию, а в глазах, когда он думал, что никто не видит, читалась только пустота, глубокая и холодная, как космос за пределами шатра. Он больше не просто избегал Помни — он избегал всех. Забивался в дальние углы, под лестницы, за горы старого реквизита, словно раненый зверь, ищущий темноты. Помни наблюдала за этим саморазрушением с ледяным спокойствием, которое стоило ей невероятных усилий. Первоначальная жалость уступила место глубокой усталости и странному чувству… вины наблюдателя. Вины за то, что видит его падение и ничего не делает. Вины за то, что не хочет ничего делать. Она сосредоточилась на мелочах, как бухгалтер, ведущий счет в мире хаоса: поправить кривую картину на стене, помочь Гэнгл сплести браслет из мишуры. Ее мир сузился до этих островков псевдо-нормальности. Она отражала его избегание своим собственным отстранением. Они вращались по орбитам, которые больше никогда не пересекутся. Однажды Гэнгл не выдержала. Она подошла к Помни, пока та разбирала клубок разноцветных ниток (бессмысленное, но успокаивающее занятие). — Он… он же совсем сломается? — прошептала Гэнгл, кивнув в сторону дальнего угла, где Джекс безучастно наблюдал за чем-то. Помни не подняла головы. Ее пальцы плавно распутывали синюю ниточку. — Он уже сломан, Гэнгл, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя пальцы непроизвольно сжали нитку. — Мы все здесь сломаны. Просто… по-разному. — Но… но он же… раньше был веселым? Иногда? Ну, когда не был совсем гадким? — в голосе Гэнгл звучала детская попытка понять, вернуть хоть что-то знакомое. — Он клоуничал, чтобы скрыть, что ему так же страшно, как и нам. А теперь… теперь ему не до смеха, — Помни наконец посмотрела на девочку. — Лучшая помощь сейчас — оставить его в покое. Как он того и хочет. Гэнгл посмотрела на Джекса, потом на Помни. — Это… это очень грустно, — выдохнула она. Прошло еще несколько «дней» — вечных, монотонных циклов искусственного света и звука. Джекс почти перестал двигаться. Он нашел свое последнее убежище: свою собственную комнату. Там он и сидел, поджав колени, уткнувшись в них лбом. Он не реагировал на грохот «Приключений», на крики Кейна, на попытки Рагаты его «расшевелить». Помни знала, где он. Иногда, проходя мимо его комнаты, она замедляла шаг. Не для того, чтобы заглянуть или заговорить. Просто… чтобы зафиксировать момент. Убедиться, что он еще там. Что та пустота, которая его пожирает, еще не поглотила окончательно, не превратила в монстра, как Кауфмо. Это был не интерес, не забота. Это была констатация факта, как проверка счета. Однажды, неся чашку с подозрительной жидкостью, которую Зубл назвала «чай», Помни остановилась. Она просто посмотрела в темный провал дверной щели, откуда доносилось лишь слабое, равномерное гудение — возможно, едва слышное дыхание Джекса. Она постояла так минуту. Тишина в этом углу шатра была абсолютной, гнетущей. Даже вечный гул Цирка казался приглушенным здесь. Помни глубоко вдохнула. Воздух пах пылью и старым пластиком. В ее груди не было сил даже на жалость или гнев, только всепоглощающая, леденящая усталость и этот вездесущий холод под ребрами. — Да, — тихо произнесла она, не обращаясь ни к кому, просто констатируя факт. — Он все еще здесь, — комок холодного свинца снова сдавил горло. Образ Кауфмо мелькнул перед глазами. Она резко отвела взгляд от щели, сделала шаг, потом другой, оставляя темный провал и его, медленно растворяющегося в собственной пустоте обитателя позади. Были дела поважнее наблюдения за агонией. В этом ярком, безумном, бесконечно одиноком цирке жизнь — или ее жалкая имитация — продолжалась. Без него. Рядом с ним. Несмотря на него. Так они и существовали дальше — параллельные линии в кривом зеркале Цирка. Джекс — тень под сценой, тикающая бомба замедленного действия, его сущность, выхолощенная страхом и отвергнутым хаосом, медленно просачивалась в пол. Помни — островок ледяного порядка, строящая свою крепость из мелких забот о других, ее выбор сделан, мост сожжен дотла. Она смотрела вперед, на тех, кто еще мог принять ее хрупкую заботу. Цирк — шумел, сверкал, предлагал бессмысленные «Приключения». Кейн комментировал, Рагата пыталась всем угодить, Зубл вредничала, Гэнгл цеплялась за последнюю, Королёр молчал. Мир вращался, не замечая черной дыры и ледяной звезды, что гасла в глазах бухгалтера. Их история завершилась не взрывом, а тихим выдохом в вакуум. Не победой, не поражением. Капитуляцией перед неизбежностью Цифровой Пустоты, которая начинается не снаружи, а внутри. Они разошлись по разным углам ада, неся свою ношу. И единственное, что их теперь связывало — это непроглядная, вечная тишина после последнего несказанного слова. Тягостное равновесие сменилось предгрозовой тишиной. Цирк, этот вечный двигатель абсурда, теперь работал на холостом ходу. Звуки «Приключений» Кейна — грохот падающих конструкций, визгливая музыка, его собственные металлические завывания — стали фоновым шумом, белым шумом безумия, на который уже никто не реагировал по-настоящему. Даже Рагата перестала притворяться. Она чаще сидела, уставившись в пустоту, пальцы бесцельно переплетались между собой. Джекс исчез. Не физически — нет, его оболочка все еще занимала место в его комнате — но сущность его испарилась. Он больше не пытался шуметь. Он просто существовал, сгорбившись, уткнувшись лицом в колени или в стену. Зубл стала чаще бросать тяжелые взгляды в сторону его убежища. Однажды, проходя мимо, она резко остановилась перед его дверью. Она открыла рот, будто хотела что-то крикнуть — шутку? Предупреждение? — но вместо этого лишь глухо выдохнула: «Черт…» — и резко развернулась, уходя прочь так быстро, насколько могла. Помни видела это. Видела, как Гэнгл вздрагивала при каждом упоминании состояния Джекса. Видела, как Рагата втягивала голову в плечи, проходя мимо его комнаты. Видела взгляд Зубл полный не злости, а яростного, беспомощного отчаяния. И этот ком холодного свинца под ее ребрами, этот вечный холод Пустоты, сжимался еще сильнее. Она не подходила. Не смотрела прямо. Но ее «островки нормальности» стали еще меньше, еще хрупче. Свет в шатре приглушился до глубоких, давящих синих и фиолетовых тонов. Группа разбрелась по своим углам. Тишина. Не просто отсутствие звука. Глухая, ватная, всепоглощающая тишина. Даже вечный фоновый гул Цирка — тот самый, что стал частью их бытия, как собственное сердцебиение — исчез. Воздух застыл, тяжелый и спертый, словно перед ударом молнии. Ни шелеста, ни скрипа. Абсолютный звуковой вакуум. Помни замерла. Неосознанно. Легкие перестали наполняться. Каждая мышца напряглась до каменной твердости. Эта тишина была ненатуральной, угрожающей. Она не приносила покоя — она давила. Но Помни изо всех сил постаралась не думать об этом кошмаре, силясь прикрыть глаза и просто уснуть. Утро наступило резко, вошло в ее комнату громким, почти оглушающим шумом. В коридоре царил хаос — дверь комнаты ее друга отлетела к стене напротив, а из тьмы проема просунось бесформенное нечто. Колышущаяся масса, сотканная из густой, маслянистой черноты и ядовито-зеленых пикселей, рвущих реальность, как когти, выползла в тошнотно яркий коридор. Множество белых глаз в одну секунду уставились на девочку. — …Помни? Слово прозвучало искаженно, как голос из сломанного радиоприемника. Не вопрос. Не зов. Последний спазм осознания, вырванный из глотки цифрового кошмара. Ее глаза, широкие от первобытного ужаса, впились в горящие белые точки в черной массе. Ком ледяного свинца в горле взорвался, затопив все тело леденящим адреналином. Рассеялся. Он рассеялся. Мысль пронзила мозг, как раскаленная игла. Не страх за себя — страх подтвержденного кошмара, который она носила в себе с самого начала. Чудовище сделало еще один рывок вперед, его черно-зеленая форма расплылась, грозя поглотить пространство. Белые глаза впились именно в Помни. Из существа вырвался более громкий, отчетливый слог: «ПОМ—!» И тогда Кейн появился позади, громко хлопнул в ладоши, и пол разверзся, открывая свою черную пасть, поедая то, что когда-то было Джексом. На месте, где секунду назад был кошмар, осталась лишь пустота. Помни стояла. Она все еще смотрела на то место, где только что был Он. На пустое место. Ее лицо было маской из бледного камня. Ни слез. Ни крика. Только глубочайший, бездонный шок и ледяное понимание, проникшее до самых костей. Она медленно обернулась. Ее глаза были пусты, как экраны после отключения питания. Но в глубине, в самой сердцевине этой пустоты, горело одно-единственное, страшное знание: Он не просто исчез. Он стал монстром. И это — окончательная, неизбежная цена их мира. Ее очередь — следующая.