Глава 7. Сломанный ритм.

Дождь шёл вертикальными нитями, бьющими в стекло, будто кто-то снаружи терпеливо стучал пальцами. МакГонагалл, ровная как шпага, остановилась у кафедры, и в классе стало тише: слышно, как перо скребёт пергамент. — Партнёр не меняется, мисс Грейнджер. Практическая фаза началась. Она не повышала голос, и это было хуже любого крика: приговор без эмоций. Гермиона подвинула локти ближе, чтобы руки не дрожали. — Но я не могу работать со своим партнёром, — резко произнесла Гермиона. — Мисс Грейнджер, пары утверждены. Вы работаете вместе, — МакГонагалл отсекает возражения взглядом. — Поняла, — Гермиона глубоко вдыхает. — Тогда я обязана заявить: срыв сроков — по вине партнёра. — Зафиксируете. На бумаге, — короткая пауза, — здесь — работа. Малфой усмехнулся так, что улыбка не добралась до глаз. — Слышала, Грейнджер? Бумага всё стерпит. Шёпот пополз по рядам, как холодок. Блейз тихо прыснул, Пэнси театрально закатила глаза. МакГонагалл стукнула мелком по доске: единственный громкий звук за урок. — К делу. Грейнджер села, только теперь понимая, что при всём классе и при профессоре заявила: не хочет работать с Малфоем. Слишком резко. Слишком громко. Она мельком оглянулась назад — лица Гарри и Рона выражали недоумение и немую тревогу. Плевать. Главное — держаться от него подальше. Наконец звонок. Воздух прорезал резкий звук колокола, и сердце Гермионы, казалось, ухнуло вниз. Она начала торопливо собирать пергаменты, лишь бы не встречать его взгляда снова. Краем глаза заметила: Малфой уже вышел. Отлично. Она закинула сумку на плечо и поспешила к выходу. На пороге её ждали Гарри и Рон, но сил не было даже на пару слов. Она прошла мимо, чувствуя, как их взгляды впиваются ей в спину. Коридор кишел учениками, шаги отдавались гулким эхом. Гермиона ускорила шаг, проклиная изменённое расписание: будто весь замок собрался именно здесь, в этом коридоре. Нужно быстрее выбраться отсюда. — Куда же ты так убегаешь, грязнокровка? — ледяной голос ударил в спину. Она остановилась. Слова как всегда звучали нарочито громко, специально для публики. Гермиона медленно развернула голову — и увидела за собой полкоридора свидетелей. Конечно. Он никогда не упустит случая. Унижение должно быть при всех. — Прекрати меня так называть, Малфой, — она выпрямилась, голос звенел от напряжения. — Прекрати сливать вину, Грейнджер, — он шагнул ближе и теперь стоял прямо перед ней. Шум коридора стих. Ученики расступились, прижимаясь к стенам, образуя между ними своеобразный круг. Зеваки. Всегда найдутся. — Перестань играть в гения, когда явился под кайфом, — бросила она, и сердце стукнуло о рёбра. — Под кайфом — не под кайфом, — его голос был ленивым, почти насмешливым, — а стоять ровно у стены ты так и не научилась. Слово застряло в горле. Он сказал это. При всех. Об их столкновении. И у неё на секунду потемнело в глазах. Его взгляд был холодный, прямой, без единого моргания. Он смотрел так, будто вытаскивал из неё воздух. Она не отвела глаз. Не могла. — Ещё раз… — голос предательски дрогнул, то ли от злости, то ли от страха. — А то что? — перебил он. — Опять напишешь на бумаге? Пиши. — Научись работать, Малфой. — Я работаю, — его усмешка обнажила зубы, но тепла в ней не было. — Тебя бесит, что я умею быстрее. И точнее. Толпа затаила дыхание. Слова били хуже заклинаний. — Иди к чёрту, Малфой! — она резко развернулась, рванула сквозь кольцо зевак. Толпа расступилась неохотно. Слух уже жил своей жизнью. Он дойдёт до Большого зала быстрее, чем она успеет добраться туда сама. Шёпот, смешки, топот каблуков и сапогов растворялись позади. Гермиона шла почти на автомате, стиснув ремень сумки так, что побелели пальцы. Её сердце всё ещё билось в висках от слов Малфоя, от того, как он сказал это, как смотрел: так, будто он прижал её снова к той стене, и все вокруг лишь свидетели её слабости. Она свернула за угол, шаги заглохли. Тишина, только шум дождя. Каменное окно, потемневшее от влаги, словно само смотрело на неё. По стеклу текли длинные неровные дорожки дождя, сливаясь в мутные ручейки. Серый свет падал на её лицо, делая кожу ещё бледнее. Мир будто сжимался в этом кадре: капли бежали вниз, одна за другой, и каждая отзывалась тяжестью внутри.

***

Он был слишком зол. Слишком зол на то, что это всё вообще происходит. Просто ебаная выскочка, которой он не против скрутить шею. Которая полезла к нему в том ебаном кабинете. У неё, наверное, уже мозги с катушек едут от сидения в библиотеке. Она сама ищет проблемы. Сама нарывается. Грязнокровка ему не ровня, и то, что она сделала... Она заплатит за это. Шаги отдавались по пустым каменным коридорам Хогвартса. Осень впивалась в стены запахом мокрого камня, дождь барабанил по высоким окнам. Драко шёл быстро, пальцы сжались в кулак так, что костяшки побелели. Он чувствовал, что злость захлёстывает его изнутри, как яд. И чем больше он пытался оттолкнуть её, тем сильнее накатывало. — А почему тогда ты так много думаешь об этом? — ехидный голос в голове разорвал тишину. Драко скрипнул зубами. Закрой ебало. Я не думаю о ней. Я думаю о том, как заткнуть эту тупую всезнайку так, чтобы она наконец поняла своё место. Но голос не заткнулся. Он был его собственным. — Твоё место, Малфой? А кто тут в коридоре гниёт изнутри от того, что какая-то грязнокровка прошлась языком по твоей губе? Он резко остановился, ладонь легла на холодный каменный подоконник. Он глубоко вдохнул, но воздух был тяжёлым, влажным. Запах плесени и сырости. И он только сильнее раздражал. Это была случайность. Сука. Это даже не поцелуй. Это... это её очередная истерика. Она спровоцировала. Она сама захотела. Я ничего не делал. — Ничего не делал? — хохотнул внутренний голос. — Твоё тело не соврёт. Ты даже не отшатнулся. Стоял, как ебаный столб. Он ударил кулаком по камню. Боль отозвалась по костяшкам, но облегчения не принесла. Я буду хуже, чем ты ждёшь. Чтобы ты сама рвалась отойти. Чтобы сама подписала отчёт: «Работали по методике Малфоя». Я буду уничтожать тебя на каждом шагу, Грейнджер. Ты сама сбежишь, потому что я раздавлю. Я сделаю так, что ты вспомнишь своё место. И никто даже не заметит, как именно я это сделал. Драко продолжил идти. Коридоры тянулись один за другим. Её рот. Её слова. Её тон. Он ненавидел всё это. Но, сука, ненависть цепляла так, что внутри клокотало. Она полезла к нему в том ебаном кабинете. Она приблизилась. Она коснулась его. Он почувствовал её дыхание, её язык — едва, но почувствовал. — И что, Малфой? — внутренний голос снова давил. — Ты бы поцеловал её? Нет. Ответ сорвался мгновенно, с яростью. Она не ровня. Ни ему, ни его имени, ни крови. Её место — на коленях, умоляя, чтобы её не стерли с лица земли. Он бы сам с удовольствием сделал это. Был бы повод. Было бы так просто. Он продолжил идти, вжимая руки в карманы мантии. Сырые коридоры пахли мокрым камнем, плесенью и чем-то тяжёлым, тянущим вниз. Всё это давило, как тиски. Но больше всего давили собственные мысли. Малфой не должен терять контроль. Никогда. Даже в самые хуёвые дни. Даже тогда, когда отец пишет свои бесконечные письма, требуя отчётов, упрекая, что «сын Малфоя должен держаться иначе». Даже когда мать смотрит пустыми глазами, будто её уже нет рядом. Чёрт. Мама. В груди кольнуло. Он вспомнил её лицо: бледное, измученное. Она никогда не скажет ему вслух, но он видел, как её гложет тревога. Она живёт в постоянном страхе. И ради неё он обязан быть сильным. Холодным. Абсолютным. И что, ради всего святого, он делает? Думает о какой-то грязнокровке, которая стоит перед ним с поднятым подбородком. О какой-то Грейнджер, которая осмелилась его коснуться. Коснуться. Его затошнило от одной мысли. Ты, блядь, Малфой. А ведёшь себя, как школьник, которому показали юбку. Очнись. Он ускорил шаг, будто хотел убежать от самого себя. Каменные арки мелькали над головой, факелы отбрасывали неровный свет. За спиной шептались студенты. Он знал: слух уже разошёлся. Они будут перешёптываться, будут гадать, будут строить догадки. А он даст им повод. Но не тот, что они ждут. Он даст им спектакль. С холодной улыбкой, с язвительными репликами, с каждым словом, что будет резать по живому. Пусть видят Грейнджер на коленях — в переносном смысле, конечно. Пусть видят, что она сломается. Она думает, что может тягаться? Что может перечить? Я сотру это. Каждое её слово, каждый её взгляд. Я превращу всё это в пепел. И всё же… снова вспыхнула сцена. Её губы слишком близко. Этот дурацкий язык, скользнувший по его губе. Чёрт. Он даже почувствовал это. Никогда. Никогда. Никогда. Он слишком часто начал её замечать. На уроках. В коридорах. В Большом зале. Его взгляд всё время цеплялся за неё, будто сам по себе. А если так пойдёт дальше? Нет. Стоп. Этого не будет. Он резко развернулся и пошёл в другую сторону, будто отрезая путь, который мысли уже начали прокладывать сами. Она на весь ебучий класс заявила, что хочет Нотта. Не просто «другого партнёра», а именно Нотта. Грязнокровка, блядь. Она хоть понимает, что этим самым плюнула ему в лицо? Прямо при МакГонагалл, при всём ебаном Гриффиндоре и Слизерине. Сидит такая правильная, святая, и с её губ слетает: «Я хочу работать с Теодором Ноттом». И вся аудитория слышит. И все, блядь, понимают. Что, значит, Малфой хуже? Малфой некомпетентен? Малфой недостаточно хорош для этой ёбаной всезнайки? У него в груди что-то сжалось: неприятно, как от удара под дых. Он усмехнулся. Конечно. Нужно было усмехнуться. Чтобы она думала, что ему плевать. Чтобы думали все. Но внутри... Нет. Внутри бешенство. Он Малфой. Его имя весит больше, чем все её медали за ёбаную учёбу. Он привык к превосходству. А она… она, блядь, решила, что может вот так оттолкнуть его. При всех. И хуже всего то, что выбрала именно Нотта. Не Поттера, не Уизли. А Нотта. Того, кто всегда в углу. Кто слишком часто за последнее время позволяет себе реплики в её сторону. Кто слишком спокойно смотрит на неё, как будто она равная. Нотт. Друг. Часть его круга. Это не просто «Я не хочу работать с Малфоем». Это — «Я предпочитаю твоего друга тебе». И это ударило сильнее, чем он ожидал. Ведь Нотт никогда не рвался вперёд, а теперь как будто получил ебаный бонус: внимание грязнокровки. И сделал ли он что-то для этого? Да нихуя. Просто оказался рядом. Эта мысль зазвенела, будто заклинание. Он не позволит ей выигрывать. Не позволит, чтобы её выбор, её ёбаное «хочу Нотта», звучало так, будто это реально что-то значит. Ты думаешь, что я твоя проблема? Я стану твоим кошмаром. Слова отдавались эхом. Но внутри пусто. Ему нужно было что-то сильнее. Он остановился, вдохнул глубоко и закрыл глаза. Под веками плясали искры: он собирал концентрацию. Заклинание скользнуло внутрь, ударило по мозгу, как ледяной поток. Он не искал чужих мыслей — он бил по своим. Вытаскивал, стирал, глушил. Лицо Грейнджер мелькнуло в памяти, но он тут же выкинул его за дверь сознания. Раз, второй, третий. Каждый раз жестче. Её не существует. Её нет. Только пустота. Боль в висках нарастала, но он давил сильнее. Лучше так. Лучше расколоть себе голову пополам, чем позволить ей поселиться в мыслях. Ты никто. Ты ничто. Я вытру тебя из памяти, Грейнджер. Я — твоя ошибка, в которой ты утонешь. Последняя стена в сознании — и тишина. Дыхание сбилось. Он упёрся ладонью в стену, чувствуя, как пальцы дрожат. Но внутри наконец пусто. Пустота лучше, чем её глаза. Пустота лучше, чем собственная слабость. Он поднял голову. Дождь за окном лился всё так же, и в отражении стекла он увидел своё лицо. Холодное. Бледное. Глаза покрасневшие, но взгляд снова был его. Малфой снова был Малфоем. И пусть так будет всегда.

***

Запахи гнили и прелых трав, тяжелая влага — подземелья встретили их привычным коктейлем тлена и сырости. Скамьи скрипели, перья царапали пергамент, а Снейп, как всегда, начинал урок так, будто каждый ученик уже виновен. Драко устроился на привычном месте, Блейз рядом развалился почти вальяжно. Малфой крутил перо в пальцах, слушая, как сквозняк гоняет капли по каменным стенам. Слизеринский уют. — Мисс Грейнджер, — голос Снейпа резанул воздух, — каковы ключевые свойства корня мандрагоры в сложных снадобьях? Конечно. Кого ещё спросить. Драко чуть усмехнулся: с первого курса ничего не меняется — её вечно дёргают первой. Грейнджер выпрямилась, голос уверенный, будто она читает лекцию: — Корень мандрагоры применяется для восстановления утраченных сил, в частности нервной системы, а также входит в состав противоядий. Особенно эффективен в сочетании с лунным камнем и экстрактом валерианы. Некоторые в классе уже начали закатывать глаза. Драко даже не дослушал, но всё же добавил, громко, чтобы перекрыло её голос: — …только если его правильно приготовить, Грейнджер. Без предварительного вымачивания в отваре рябины через три ночи твой чудо-рецепт угробит половину курса. Она резко обернулась. Снейп, однако, кивнул: — Верно, мистер Малфой. Пять очков Слизерину. Гул прокатился по классу. Блейз, не выдержав, фыркнул: — Красиво обрезал, вот только переживаю за твоё благополучие, вдруг она захочет книгой тебя ебануть. — Пусть попробует, — лениво бросил Драко. Снейп проигнорировал их обмен, продолжив допрос. — Мистер Финниган. Если уж мы говорим о мандрагоре, скажите, почему её крайне опасно использовать в несозревшем виде? Финниган что-то промямлил, и полкласса засмеялось. Снейп сверкнул глазами и вычеркнул очки у Гриффиндора. Драко откинулся, наблюдая, как Грейнджер нервно черкает что-то на полях, будто хочет втиснуть в свои записи каждое уточнение. Она кипела. Он видел это по напряжению плеч. И не удержался. — И ещё, — произнёс он спокойно, как будто для себя, — мандрагору нельзя сушить вблизи порошка фениксового пера. Реакция будет взрывной. Но, конечно, кто-то это не отметил. Второй раз. Она сверкнула глазами так, будто готова кинуть в него нож. Снейп снова коротко кивнул. — Тонко подмечено, мистер Малфой. Ещё пять очков Слизерину. Вислый на задних партах едва не вскочил, но Поттер оттащил его обратно за мантию. — Блядь, ты просто её добиваешь, — прошипел Блейз, еле сдерживая смех. — Глянь, у неё перо сейчас треснет от злости. — Пусть треснет, — усмехнулся Драко. — Меньше писать будет. Гул приглушился, Снейп продолжил, но Малфой видел, как она дрожит от ярости. Ненавидит. Отлично. Так и надо. Третья возможность не заставила себя ждать. Снейп развернулся к доске и нацарапал формулу. — Грейнджер, перечислите три редких использования асфоделя в комбинации с мандрагорой. Она моментально начала: — В зельях памяти, в восстанавливающих чарах после боевых ранений, а также в… — …в ритуальных связках крови, — перебил Драко без тени улыбки. — Но ты, конечно, об этом не скажешь. Слишком тёмное для тебя. Тишина. Даже перья перестали царапать. Снейп вскинул голову, и, к удивлению, впервые за урок прозвучало: — Очень хорошо, мистер Малфой. Десять очков Слизерину. Она медленно обернулась: глаза чёрные от злости. Если бы взгляд убивал, он бы уже валялся на полу. — Спасибо, что напомнил, — процедила она тихо, почти неслышно. — Всегда рад помочь, — так же тихо, с кривой усмешкой. Сука. Выскочка. Всё время тянет руку, всё время открывает рот, будто ей мало библиотеки. Она дышит ответами, и каждый раз смотрит так, будто без неё мир рухнет. Моё слово весит больше, чем твои справочники. Он видел её злость, и это было даже… сладко. Как заноза, которую нельзя вытащить: она всегда под кожей. Не потому, что он хочет этого. А потому что она слишком часто пересекает его путь. Слишком много пространства отхватывает. Она ненавидит его. Это видно в каждом её жесте, каждом взгляде. Но и он не лучше. Ненависть к ней слишком громкая. Настолько, что приходится перебивать её словами. Уничтожать её ответы. Лишать её почвы под ногами. Плевать на Снейпа. Плевать на эти очки. Главное — каждый раз вонзить иглу глубже. Чтобы в следующий раз она дважды подумала, прежде чем открыть рот. Звонок разнёсся по подземельям, как будто каменные стены сами оттолкнули этот звук. Ученики засуетились, собирая флаконы и пергаменты. Кто-то выдыхал с облегчением, кто-то торопился спрятать недоваренное зелье в сторону. Запах варёных трав и серы стоял такой густой, что даже привыкшие слизеринцы кривились. Драко медленно сложил свои вещи, наблюдая, как Грейнджер суетливо протирает край котла, будто от этого хоть что-то изменится. Её аккуратность бесила сильнее самого факта её существования. Выскочка, блядь. Лучше бы ты в этой своей чистоте утонула. Блейз подскочил сбоку, хлопнув его по плечу: — Ну что, гений, опять спас честь факультета. Грейнджер чуть не подавилась, когда ты её перебил. Видел её лицо? Драко ухмыльнулся, но глаза остались холодными: — Если б не я, она бы решила, что сама тут варит на уровне Снейпа. А эта грязнокровка не умеет работать без инструкций. Пусть помнит. Блейз хмыкнул: — Да она тебя скоро возненавидит так, что даже Аваду выучит ради тебя. — Пусть попробует, — отрезал Драко. — Ей же хуже будет. Они вышли из подземелий вместе. Влажный воздух ударил в лицо, пахло мокрым камнем и плесенью. Осень здесь не знала жалости: даже факелы горели тусклее. Потоки студентов заполнили коридоры, ропот шагов, голоса, шарканье по камню. Снаружи дождь барабанил по узким окнам. — Эй, — снова начал Блейз. — Видел, как Поттер на тебя смотрел? Ещё немного — и полез бы драться прямо у котлов. — Пусть дерётся, — фыркнул Малфой. — Я ему в этот раз поблажек не сделаю. Они думают, что Грейнджер их спасёт? Да она только свои конспекты спасает. Он шагал по коридору быстро, заставляя остальных уступать дорогу. Толпа расступалась, и от этого внутри появлялось странное тепло: привычная власть. Вот так и должно быть. Он идёт — и все отходят. На лестнице навстречу попадались гриффиндорцы, кто-то толкнулся плечом, кто-то слишком громко шепнул. Но в этот раз Драко только ухмыльнулся. Пусть шепчутся. — Куда дальше? — спросил Забини. — На улицу. Новый предмет, — скривился Драко. — Трансгрессия. Слышал, какой-то дохлый профессор будет нас учить. Они вышли во внутренний двор. Дождь уже стих, но воздух оставался влажным, от земли поднимался пар. Ветер тянул запах мокрой травы и сырой земли. Ученики сгрудились небольшими группами: гриффиндорцы отдельно, слизеринцы — тоже, но всё равно стояли в одном строю, как того требовали правила. Драко сразу заметил Грейнджер. Она стояла впереди, волосы собраны так, чтобы не мешали, но всё равно непослушные пряди липли к лицу из-за влажности. В руках у неё были записи. Конечно. Сука даже сюда пришла с конспектами. Будто сейчас книжкой перенесётся на три шага вперёд. — Добрый день, — раздался голос. Все обернулись. Перед ними стоял высокий, сухой мужчина с вытянутым лицом и блеклыми глазами. Драко уже знал имя. Вильки Слипперн. Сухарь, каким его и описывали. — Меня зовут профессор Слипперн. Сегодня мы начинаем курс трансгрессии, — сказал он тоном, будто объявлял похороны. — Вашей задачей будет научиться перемещаться без ошибок. — Ошибки, — он подчеркнул слово, — дорого обходятся. Некоторые нервно переглянулись. — Основное правило трансгрессии — три «Д»: Дезинтация, Детерминация и Децизионирование. — Голос его был всё таким же монотонным. — Запомнить это — ключ к выживанию. Слипперн посмотрел на толпу, остановил взгляд на Грейнджер: — Мисс Грейнджер, озвучьте, что подразумевается под первым «Д». Она подняла голову, будто ждала этого момента. — Дезинтация — это сосредоточение на точке исчезновения. Маг должен ясно понимать, где он находится, иначе попытка окажется нестабильной. Конечно, выскочка всё выучила заранее. Драко закатил глаза, но выдержал паузу, а потом поднял руку и лениво сказал: — Но если сосредоточение будет слишком слабым, вас порвёт. Тело не удержит структуру. В лучшем случае — оторванные пальцы. По строю пробежал ропот. Кто-то прыснул, кто-то нервно сглотнул. Слипперн кивнул: — Верно, мистер Малфой. Пять очков Слизерину. Вы подчеркнули очень важный момент. У Грейнджер дрогнули губы. Она развернулась к нему, и взгляд был острым, как лезвие. Он выдержал, даже ухмыльнулся. Да, грязнокровка. Я сделаю так, что даже твои идеальные ответы будут выглядеть пустыми. Блейз тихо фыркнул сбоку: — Сука, она тебя возненавидит ещё сильнее. — Так и задумано, — ответил Драко, не сводя глаз с этой выскочки. Слипперн продолжал лекцию. Он говорил долго, медленно, о том, что нужно представлять точку появления максимально чётко, что малейшее колебание приводит к расщеплению. — Мистер Малфой, а что может произойти, если маг ошибётся с Детерминацией? — неожиданно спросил профессор. Драко даже не вздрогнул. — Он материализуется не там, где нужно. Например, наполовину в стене. Тогда от него останется ровно половина, — голос звучал спокойно, но в строю опять пошёл ропот. Слипперн кивнул. — Верно. Пять очков Слизерину. Она сжала кулаки, и снова бросила взгляд. Этот раз был хуже: в нём было не только раздражение, но и злость. Драко почувствовал странное удовлетворение. Вот так. Ты злишься, значит, я делаю всё правильно. Блейз не выдержал и прошептал: — Ну ты садист. Ей скоро крышу снесёт. — Пусть сносит, — Драко скривил губы. — Меньше будет ебать мне мозги своими конспектами. Урок тянулся, студенты переминались с ноги на ногу, кто-то пытался повторять движения концентрации, кто-то просто скучал. Но Грейнджер стояла прямо, как будто каждое слово высекала в голове. В конце Слипперн сделал ещё один заход: — Мисс Грейнджер, последнее «Д»? — Децизионирование — окончательное решение. Маг должен быть абсолютно уверен, куда именно он хочет перенестись, — отчеканила она. Драко усмехнулся, и, не дожидаясь, добавил: — Но если эта уверенность хоть на секунду дрогнет, всё кончено. Вы останетесь здесь, а ваши внутренности окажутся в другой точке. Некоторые ученики вскрикнули, Пэнси прыснула со смеху. Слипперн снова кивнул. — Верно. Пять очков Слизерину. Два Гриффиндору. И только теперь Драко отвёл взгляд. Пять раз, Грейнджер. Пять раз я показал, что ты не идеальна. Привыкай. Я превращаю её в тень. Пусть захлёбывается злостью. Пусть понимает, что рядом со мной она никто. Забавно, что каждый раз, когда открываю рот - класс замирает. А когда она открывает - ждут, пока я её добью. Так и будет. Блядь. Но почему тогда каждый раз ловлю её взгляд? Почему именно мне хочется сбить ее, а не кого-то другого? Поттера, например. Да потому что она выскочка хуже всех. Она раздражает больше, чем сам Поттер. И, чёрт возьми, эта раздражающая привычка везде быть первой — это как вызов. Я отвечаю. И буду отвечать. Пока она сама не рухнет. Толпа студентов постепенно рассеивалась по двору: кто-то спешил обратно в замок, кто-то задерживался, обсуждая услышанное. Воздух был тяжёлый, пахло мокрой травой и осенними листьями. Драко сунул руки в карманы мантии и медленно пошёл по направлению к лестнице, ведущей к арке. Блейз догнал его, по привычке ухмыляясь: — Ну ты сегодня устроил шоу. — Чем больше её злости, тем быстрее она облажается. — Драко даже не посмотрел в его сторону. — Она уже горит, как факел. Видел её глаза? — Забини хохотнул. — Она бы убила тебя на месте, если бы могла. Драко прищурился. Да, я видел. Этот взгляд, полный ненависти. Холодный и слишком прямой. Пусть привыкнет, что именно я буду её ломать. Каждый раз. — И что дальше? — продолжал Блейз. — Сожрёшь её полностью? Драко усмехнулся, но ответ прозвучал жёстко: — Её никто не заставлял лезть в мою жизнь. Пусть теперь расплачивается. Они поднялись по лестнице, вошли в коридор. В замке было сыро, стены будто впитали в себя дождь. Факелы чадили, и каждый шаг отдавался гулом в пустоте. Слизеринцы переговаривались между собой, обсуждая урок: кто-то пытался шутить про «оторванные пальцы», кто-то строил догадки, когда начнут настоящие практики. Но мысли Драко шли по кругу. Она каждый раз нарывается. Даже когда молчит. Даже когда просто стоит. Мне нужно быть ещё жёстче. К вечеру коридоры наполнились запахом еды. Шумные потоки студентов текли к Большому залу. Драко шел в центре слизеринской компании, Пэнси болтала о каких-то платьях, Блейз перебрасывался шутками с другими парнями. Но сам он почти не слушал. Как только они вошли в зал, Драко сразу уловил перемену. Шёпот. Наклонённые головы. Кто-то усмехался, кто-то переглядывался. Он почувствовал это, как только ступил на каменный пол. — Слышал? — донеслось сбоку. — Они орали друг на друга прямо в коридоре. — Говорят, Малфой припечатал её к стене, — другой голос. — Бред. Но то, что они орут друг на друга при всех — уже факт. Драко усмехнулся краем губ. Вот и пошло. Ещё чуть-чуть — и вся школа будет говорить только об этом. Прекрасно. Они прошли к длинному столу Слизерина. Сели. Шум зала заглушал отдельные голоса, но он всё равно ловил обрывки: «Грейнджер», «Малфой», «стычка», «коридор». — Ну всё, теперь вы — главные новости, — пробормотал Блейз, ухмыляясь. — Хочешь, я завтра сделаю ставки, кто кого убьёт первым? — Делай, только ставь на меня. — отозвался Драко сухо. Он начал накладывать еду в тарелку. Всё было, как обычно: запечённое мясо, овощи. Но сам процесс еды — малоинтересно. Важнее было другое: ощущение чужих взглядов. Он поднял глаза — и сразу встретился с ней. Грейнджер сидела за столом Гриффиндора. Шрамоголовый что-то говорил, Уизли жевал, но сама она почти не слушала. Она смотрела. Прямо на него. Он выдержал, холодный, без улыбки. Даже через всё расстояние чувствовалось напряжение. Она не отвела глаза сразу: наоборот, словно намеренно задержала. Лишь потом медленно склонилась к тарелке. Блейз, заметив это, едва не прыснул: — О, так вот оно что. Она и на ужине не может на тебя не смотреть. Драко фыркнул. — Она меня ненавидит. Вот и смотрит. — Ненавидит, — согласился Блейз, но ухмылка осталась. — Только ты тоже смотришь. Драко резко отложил нож. — Я слежу за врагом. Это не одно и то же. Он взял бокал с водой, отпил и почувствовал, что внутри разгорается всё то же: смесь злости и… чего-то ненужного. Он снова поднял глаза. Она больше не смотрела. Смеялась над чем-то, что сказал Уизли. Но даже смех звучал для него фальшиво. Драко опустил взгляд к тарелке, сжал кулак под столом так, что костяшки побелели. Коридоры после ужина тонули в гуле шагов, голосов. Осень окончательно вползла в Хогвартс: сквозняки гуляли по аркам, капли дождя стекали по высоким окнам, и где-то вдалеке хлопали двери. Драко шёл один. Слизеринская компания свернула в сторону гостиной, а он предпочёл задержаться. Тело требовало тишины, но мозг продолжал гудеть, как натянутая струна. Весь замок теперь обсуждает нас. Меня и её. Точно, именно так. Стычка в коридоре — и всё, пища для их жалких языков. Они жрут это, как падаль. А она пусть терпит. Он резко свернул в тёмный проход, где было пусто, и гул голосов стих. Вечно тянет руку, отвечает, будто одна знает всё на свете. Сегодня опять. Снейп спросил, она вывалила заученный текст, а я всего лишь добавил пару штрихов. И что? Снейп сразу дал очки. Потому что я думаю быстрее. Потому что я умею видеть глубже. А она просто зубрила. Бездарная, но заносчивая. Он остановился у окна. Дождь стекал по стеклу тонкими полосами, и в отражении на миг мелькнуло его лицо: бледное и с красными глазами. Иногда я сам себе противен. Зачем я вообще трачу время на мысли о ней? Да потому что она слишком часто мелькает рядом. В библиотеке, на уроках, теперь ещё и в этих ебаных слухах. Она лезет в голову, как заноза. Драко резко развернулся и пошёл дальше. Шаги гулко отдавались по пустому коридору. Надо держать курс. Учёба, отчёты, работа. МакГонагалл, Снейп — всем плевать, как мы друг друга ненавидим. Им нужен результат. А я результат дам. Лучше, чем она способна себе представить. Пусть выдохнется, пусть сломается под собственным рвением. Я добью Грейнджер её же оружием. Знаниями, точностью, хладнокровием. Он усмехнулся, хотя улыбка не дошла до глаз. Слухи? Пусть пиздят. Пусть строят догадки, будто между нами что-то есть. От этого только веселее. Я знаю одно: её место подо мной. Не в смысле грязных фантазий. В смысле иерархии. Я сверху, она снизу. Всегда. Он свернул к лестнице, ведущей вниз. Факелы потрескивали, отбрасывая тени. Внутри всё кипело, но шаги его оставались уверенными. Библиотека пахла сухой пылью, пергаментом и чем-то терпким, от чего першило в носу. Тишина здесь всегда была особенной: не полная, а будто натянутая, с шелестом страниц и редкими вздохами. Драко не любил это место. Слишком много воспоминаний о зубрилах, слишком много лиц, уткнувшихся в книги, будто это заменит мозги. Он зашёл сюда просто потому, что не хотел сразу возвращаться в гостиную. Там снова Забини с его вечными шуточками, Паркинсон, которая пытается прижаться поближе, и Гойл с Крэббом, от которых только шум и тупость. Здесь хотя бы тихо. Хотя бы можно думать. Шаги глухо отдавались по каменному полу. Он привычно двинулся к дальним рядам, где обычно меньше людей. Но стоило свернуть за колонну, как в глаза бросилось знакомое. Она. Грейнджер сидела за столом, напротив неё — Нотт. Развалился удобно, полуповернувшись к ней, что-то тихо говорил. Она смеялась. Чёрт возьми, смеялась: не натянуто, не как обычно, когда строит из себя умницу, а по-настоящему. А хотя, откуда мне знать об этом? Драко сжал зубы. Ну конечно. Грязнокровка нашла себе компанию. Нотт, блядь. Хотя чего от него ждать? Всегда любил подхватывать то, что валяется рядом. Он сделал вид, что просто ищет книги, и медленно прошёл вдоль стеллажей. Но глаза сами возвращались туда. Грейнджер сидела прямо, но плечи были расслаблены. Рука лежала рядом с раскрытым учебником, а другой она держала перо. Тео что-то сказал, наклонился ближе — и её кудри качнулись, коснувшись страницы. «Кошка», — вспомнил Драко, как он её так называл на трансфигурации. Он тогда смеялся. Но сейчас это звучало иначе, врезалось в уши. Он резко вытащил наугад книгу с полки и раскрыл. Строки прыгали, буквы сливались. Невыносимо. Закрыв книгу с таким глухим стуком, что несколько студентов подняли головы. — Потише, Малфой, — бросила откуда-то Патил, — здесь не гостиная. Ещё одна. Он не удостоил её ответом. Только снова двинулся вперёд, пока шаги не вывели его ближе к их столу. И теперь он видел ясно. Нотт склонился к ней ближе, что-то писал на её пергаменте, и Грейнджер смеялась ещё раз. Сука. Весело ей. Конечно. У меня с ней каждое слово как бой насмерть, а тут — смех, уют, лёгкость. И ведь именно это её и сломает. Она думает, что выбрала лучшее, а по факту опять вляпалась. Может, стоит позволить? Пусть сама обожжётся. Он поймал её взгляд. Секунда — и она заметила его. Улыбка на лице Грейнджер дрогнула, но она не отвела глаз. Холод против тепла. Ненависть против её наигранного спокойствия. Он ухмыльнулся: медленно, едко. И повернулся к Нотту: — Как мило. Библиотечное свидание? Надеюсь, не слишком мешаю. Теодор поднял голову, лениво прищурился. — Малфой, иди нахуй. Стол загудел от тихого смешка: кто-то рядом это услышал. Драко хмыкнул, шагнув ближе: — Аккуратнее, милый Тео. А то кошка поцарапает. Грейнджер напряглась, перо в руке скрипнуло по пергаменту. — Отвали, Малфой, — бросила она, голосом ровным, но в глазах — злость. Драко снова усмехнулся. Да. Вот так. Лучше злись. Ненавидь. Потому что я сделаю хуже. Гораздо хуже. Он развернулся и пошел между стеллажами, чувствуя, как взгляды провожают его спину.

***

Осень накрывала Хогвартс тяжёлым пледом. Дожди шли почти каждый день, и коридоры замка пахли мокрым камнем, старыми свитками и воском от свечей. Гермиона чувствовала, что этот запах въедался в кожу, в волосы, в мысли. Даже на улицу выходить не хотелось: постоянный серый свет из окон и холодный сквозняк в галереях делали утро таким, будто ночь вовсе не уходила. Она торопилась в класс, но шаги отдавались громче обычного. Слухи, конечно, расползлись. В коридорах теперь иногда стихали разговоры, когда она проходила мимо. Иногда доносились слова: «Грейнджер… Малфой… стена…» — и её будто ударяли изнутри. Она шла с прямой спиной, подбородок высоко, но в груди было тошнотворное чувство: будто её вскрывают чужие взгляды. — Гермиона, не бери в голову, — тихо сказала Джинни, когда они вдвоём спускались по лестнице к классам. — Они болтают обо всём. Вчера дежурная сова три раза летала за новой порцией сахара на кухню — и это уже обсуждают как трагедию. — Это другое, — отрезала Гермиона, поправив сумку на плече. — Ты же понимаешь, они просто видели, как вы… ну… — Джинни замялась, не решаясь произнести. — Как он пытался меня унизить, да, я знаю, — закончила за неё Гермиона, и в голосе прозвенел металл. Они замолчали. И только гул коридора сопровождал их. Когда Гермиона вошла в класс, её взгляд сразу зацепился за непривычно расставленные парты. Часть вынесли к стенам: пространство сузилось, и мест стало вдвое меньше. Она села ближе к окну, решив, что так будет спокойнее. Студенты один за другим занимали свободные стулья, и вскоре рядом почти всё заполнилось. Но когда он наконец вошёл, с привычной ленцой, опоздав на несколько минут, свободное место оказалось только рядом с ней. Усмешка мелькнула на его лице, и он без лишних слов опустился на стул. Чёрт. Только не это. Он пах так, будто только что сорвал сигарету в подземельях: смесь дыма и чего-то свежего, мятного. Почему именно он? Почему везде он? — Грейнджер, не падай в обморок. Это всего лишь я, — лениво бросил он, развалившись на стуле. — Хотелось бы, чтобы тебя не было вовсе, — ответила она, не глядя в его сторону. Преподаватель начал урок: сегодня шли сложные вариации Протего с модификацией на удержание пространства. Гермиона знала материал, читала ещё летом, и, конечно, первой подняла руку. — Защитное заклинание в модификации требует точной фиксации границ. Ошибка в расчёте приводит к разрыву контура, — отчеканила она уверенно. — И тогда твой щит развалится, как твои аргументы, — лениво добавил рядом Малфой, даже не смотря на неё. — Нужно не просто фиксировать границы, а ещё учитывать внутреннюю циркуляцию. — Именно, мистер Малфой, — сухо сказал профессор. — Пять очков Слизерину. Кровь прилила к лицу. Гермиона резко повернулась к нему, и их глаза встретились. Холодный, бесчувственный, нарочито спокойный. Его усмешка резала сильнее любых слов. Она снова подняла руку. Задала уточняющий вопрос, сдерживая раздражение, но Малфой каждый раз влезал в её ответ, словно заранее готовясь. Снова пять очков — снова его ухмылка. И так трижды. — Он делает это специально, — пронеслось в голове. — Он хочет, чтобы я сломалась. В груди что-то горело, злость переплеталась с тревогой. Каждый раз, когда его голос перебивал её, внутри всё сжималось. И ещё хуже было то, что он говорил правильно. Он всегда говорил правильно. — Каково это, Грейнджер? — прошептал он, наклоняясь ближе, когда профессор отвлёкся. — Сначала хотела сбежать, теперь терпишь. Красиво. — Закрой рот, Малфой. — Сделай так, чтобы я закрыл, — его голос звучал тихо, но слова резали как лезвие. Блейз с задних рядов прыснул: — Драко, отпусти ты её. Она сейчас взорвётся и поджарит всех нас, — весело протянул он. — А если взорвётся, — ухмыльнулся Малфой, — я добавлю это в отчёт: «Причина неудачи — истерика партнёра». Профессор одёрнул их, но яд остался в воздухе. Звонок. Гермиона собрала свои вещи быстрее всех. Но когда они вышли из класса, Забини догнал её. — Эй, Грейнджер, — сказал Блейз, — ты хоть понимаешь, что он сегодня три раза тебя поправил? Ты должна ему спасибо сказать. — Спасибо? — она резко остановилась. — Спасибо за то, что он выставляет меня идиоткой? — Ну, — протянул Забини с ехидной улыбкой, — хотя бы выглядишь ты не идиоткой. Это уже достижение. Гермиона фыркнула и пошла дальше, стараясь не смотреть на Малфоя. Но он всё равно шёл впереди, спокойно и уверенно, словно ему принадлежал весь коридор. Внутри у неё клокотало. Почему он так действует? Почему у него получается выбить меня из равновесия? Она вспомнила пятницу. Стену. Почти касание губ. Страх и… что-то другое, чего она себе не простит. Она чувствовала, как дыхание сбивается, и заставила себя глубоко вдохнуть. Держи спину ровно. Никто не должен видеть, что ты трещишь по швам. Толпа в коридоре давила, казалось, ещё секунду — и она не выдержит этого гула голосов. Слова Забини всё ещё звенели в ушах, будто он специально сказал их на полтона громче, чтобы разлетелись быстрее, чем сама Гермиона смогла бы от них отмахнуться. Ей казалось, что стены шепчут. Каменные своды отражали чужие смешки, резали слух чужие шаги. Каждое движение казалось слишком громким, каждое дыхание — будто на показ. Она свернула в боковой проход, ведущий к библиотеке, лишь бы оторваться от этой давящей массы. В груди колотилось сердце, под ногами скользил отполированный до блеска камень. Хогвартс был красив в эту пору: дождь почти не прекращался, капли стекали по высоким окнам, за которыми деревья в саду жухли и роняли золотые и багряные листья. Но для Гермионы всё это словно потеряло краски. Она пыталась сосредоточиться на простых вещах. На запахе мокрого камня, на холодном воздухе, который тянул из открытых щелей, на шорохе пергамента, доносившемся из-за угла, где какой-то студент уронил свои свитки. Но внутри всё равно пульсировала злость. Она резко вдохнула, почти болезненно. Нет, сейчас нельзя снова проваливаться в эту яму мыслей. На лестнице к библиотеке её догнала группа пуффендуйцев, оживлённо споривших о тренировке по квиддичу. Они смеялись, их мантии развевались, сапоги гулко стучали по ступеням. Гермиона ощутила себя тенью рядом с ними: будто всё вокруг идёт своим чередом, только она застряла в каком-то вязком тумане. Она подтянула сумку на плечо, расправила спину. Пусть хоть видят, что она держится. Библиотека встретила её привычным холодом. Огромные окна были затянуты дождём, и свет проникал сюда серый, тусклый. Запах пыли и старых книг сразу окутал, и Гермиона почувствовала, что хотя бы здесь можно дышать ровнее. Она выбрала стол у стены: подальше от оживлённых групп студентов, обсуждавших свои задания. Мадам Пинс окинула её взглядом и молча вернулась к переписыванию толстого журнала учёта. Гермиона разложила перед собой книги: «История магических превращений», «Теория прочных заклятий», «Философия трансформации». Двигалась механически, будто в этом была единственная защита от того хаоса, что клокотал внутри. Но мысли всё равно возвращались туда, откуда она пыталась их вытолкнуть. Малфой. Его усмешка, эта нарочитая холодность, с которой он бросал свои реплики. «Стоять у стены не умеешь» — слова будто вбились гвоздём. Они несли в себе угрозу и намёк, который поняли не только они. И теперь, наверное, уже ползамка строят догадки, что он имел в виду. Она уткнулась взглядом в строки, но буквы расплывались. «Ненавижу. За каждую улыбку. За то, что он ставит меня в положение, где я не могу ответить. За то, что он умеет ударить словом так, что оно потом сидит внутри и гложет. За то, что я позволяю себе вообще на это реагировать. Глупо. Слабо.» Она резко перевернула страницу, будто это могло заглушить гул мыслей. Несколько часов она провела за книгами, выписывая аккуратные заметки. Иногда слышала шёпот студентов — «Малфой… Грейнджер… проект» — но старалась не реагировать. Когда свет за окнами начал гаснуть и фонари во дворе зажглись золотыми огнями, Гермиона сложила пергаменты. Её пальцы дрожали, когда она убирала всё в сумку. Бессилие накатывало: сколько бы ни старалась, он всё равно находил способ выбить её из колеи. Коридоры уже были полупустыми. Эхо её шагов отдавалось в сводах, пахло воском и холодным камнем. «Держись. Ты обещала себе, что выстоишь. Никаких уступок.» Но внутри снова зашевелился страх: а если завтра он при всём классе снова… А если Снейп даст им задание вместе, и он найдёт новые слова, чтобы унизить? Она остановилась у окна, провела пальцами по холодному стеклу. Снаружи дождь уже не моросил, а лил сплошной стеной. Водяные дорожки тянулись вниз, отражая редкие вспышки молний. Ей показалось, что в этих дорожках отражаются её мысли: бесконечные, спутанные, несдерживаемые. Вернувшись в гостиную Гриффиндора, она увидела Гарри и Рона у камина. Они переглянулись, но не сказали ни слова. Это было хуже любых вопросов. Гермиона коротко кивнула и поднялась в спальню. Её ждал тот же хаос, что и утром: учебники, свитки, волнение, невозможность заснуть. Она села у окна, открыла перо и начала бессмысленно чертить линии по пустому пергаменту. Но единственное, что снова и снова возвращалось в её голову — этот холодный взгляд. И то, что он слишком хорошо умел пользоваться словами, чтобы оставлять раны незаметными. В ту ночь Гермиона долго не могла уснуть. Ветер стучал в ставни, дождь гудел по крыше. В её груди всё ещё жила злость и страх, что завтра история продолжится. Она лежала в кровати, глядя в потолок. Соседки давно спали, дышали ровно и спокойно, и только её собственное сердце билось так, будто стучало по рёбрам. Гермиона зажала кулаки в одеяле и мысленно произнесла почти как клятву: «Завтра он не сможет меня задеть. Завтра — ни одного взгляда, ни одного слова не выбьет меня из колеи. Я сильнее. Я должна быть сильнее.» Она повторяла это снова и снова, пока слова не начали растворяться в темноте. Но где-то глубоко внутри шевельнулось знание: он снова найдёт способ. Он всегда находит. И именно это пугало больше всего. Утро пятницы выдалось на удивление спокойным. Хогвартс будто затих после целой недели, коридоры наполнял только шелест шагов и привычный звон колокола к завтраку. Гермиона спустилась в Большой зал вместе с Гарри и Роном. Столы гудели, но не так громко, как обычно. Студенты были усталые, многие ковыряли кашу без особого энтузиазма. — Ненавижу пятницы, — простонал Рон, опуская голову прямо в тарелку. — Всё тело гудит. — Это потому, что ты снова тренировался без остановки, — заметила Гермиона, наливая себе чаю. — Я вчера видела, как ты едва не свалился с метлы. — Я держался! — буркнул Рон, не поднимая головы. Гарри хмыкнул и посмотрел на неё поверх кружки с кофе. — По-моему, у него талант: влетать в кольца даже тогда, когда мяч уже в другой стороне поля. Рон фыркнул, но на лице мелькнула довольная ухмылка. Гермиона качнула головой: этот утренний обмен шпильками хотя бы отвлекал. Она отодвинула в сторону пирог с мясом. Аппетита всё равно не было. В воздухе чувствовалась осень: прохлада снаружи пробиралась даже в зал, огонь в каминах трещал бодрее, чем обычно. Витражи окрашивали столы холодными пятнами света. После завтрака их ждал факультатив по Нумерологии. Гермиона любила эти занятия: строгая логика чисел немного упорядочивала мысли, вытаскивала её из постоянного напряжения. Аудитория была полутёмной, ряды парт аккуратно расставлены. На доске — сложные формулы, которые уже сводили некоторых студентов с ума. Профессор Вектор заговорила быстрым голосом: — Сегодня анализ магических числовых циклов. У вас будут примеры, вам нужно будет высчитать точки усиления и ослабления. Работаете в парах. Гермиона почти инстинктивно взяла перо, но её взгляд скользнул в сторону. Теодор уже сидел рядом. — Привет, кошка, — лениво бросил он, когда она уселась. Слово ударило по ней, как по нерву. Снаружи она только сжала перо в пальцах, но внутри всё зашевелилось. Кошка. Она слышала это от него. От Малфоя. Тогда, когда слова звучали как грязное пятно на её имени. Когда он бросал их с презрением, давя, как будто хотел стереть её взглядом. А теперь — Теодор. Совсем другим голосом. Без яда, без насмешки. Словно прозвище, которое звучало обыденно, даже… мягко. Но от этого Гермионе стало только хуже. Мозг вцепился в воспоминание: его холодный тон, этот взгляд, когда он почти прижимал её к стене. И отрезвляющее ощущение: слишком близко. Она резко выдохнула и повернулась к Нотту: — Не называй меня так. Её голос прозвучал резче, чем она планировала. Секунда — и на лице Теодора мелькнула лёгкая тень удивления. — Почему? — он прищурился, чуть наклонив голову. — Просто не называй, — она снова уткнулась в записи, чтобы скрыть, что глаза предательски блеснули. Проблема была не в слове. Проблема в том, что оно вызывало слишком много. В нём смешивалось отвращение и странное воспоминание: как будто кусок прошлого липкой тенью падал на настоящее. И это пугало. Потому что она не хотела, чтобы любой его намёк жил в её голове. — Ладно, не серчай. Поможешь с этим примером? Я всё равно буду смотреть, как ты пишешь, быстрее выйдет. Она закатила глаза, но всё же начала объяснять. Числа, формулы, логические связи — это было её убежище. Перо скрипело по пергаменту, строки выстраивались в чёткий порядок. Иногда Теодор отпускал короткие комментарии: не язвительные, не колкие, скорее лёгкие подколки. Он не мешал, и Гермиона ловила себя на том, что впервые за долгое время в классе ей было чуть спокойнее. Когда факультатив закончился, профессор Вектор собрала их работы и довольно кивнула. — Отличная динамика, — отметила она. — Особенно у тех, кто умеет использовать сильные стороны напарников. Гермиона на секунду напряглась: слова будто звучали отголоском ситуации с Малфоем. Она шла коридором после нумерологии, шаги отдавались гулко, будто коридоры специально смеялись над ней. Папки с конспектами давили на плечо сильнее, чем следовало, или это уже она сама себя добивала. «Что со мной происходит?» — мысль зацепилась, и больше не отпускала. Она чувствовала, что виновата. Виновата перед Гарри и Роном. Перед ними — всегда. Слишком много разговоров с Тео, слишком много молчаливых стычек с Малфоем, и всё меньше того, что раньше было привычным: разговоров с друзьями в гостиной, споров, смеха, даже просто совместных завтраков. Да, они рядом, да, они волнуются, но расстояние растёт. И будто виновата она сама, потому что… потому что позволяет. Она вспомнила, как Рон сегодня спросил её что-то про практику по трансфигурации, а она лишь кивнула, не слушая. Не слушала. И Гарри смотрел на неё с тем выражением, когда он понимает, что что-то не так, но молчит, чтобы не ранить. Они знают её слишком хорошо. И это убивает ещё больше. А потом — Малфой. Чёртов Малфой. Она ненавидела его. Правда ненавидела. Его слова, его манеру ухмыляться, как будто он всегда на три шага впереди, а она — просто раздражающий шум, фон для его спектакля. Но тело предавало её. Слишком часто. На чарах: когда они сидели рядом, и их колени случайно соприкасались. Лёгкое касание, пустяк. Но разряд пробегал по телу такой силы, будто её били током. Она не показывала, но пальцы рук дрожали под столом. Почему? Почему именно он? Почему это чувство? И его запах. Его проклятый запах: смеси свежести, холодных трав и чего-то дорогого, как будто кусочек недосягаемого мира, который никогда не будет принадлежать ей. Это сводило с ума. Она ненавидела, что замечает такие вещи. Белоснежные волосы, которые всегда падали идеально, будто сама магия укладывала их. Его чёткие реплики, каждое слово — удар. Они всегда били по больным местам, но в этом было что-то такое, что оставляло следы в голове на весь день. «Зачем я всё это запоминаю? Зачем думаю о нём? Он мой враг. Враг!» Гермиона крепче сжала книгу в руках, ногти впились в переплёт. А ещё Теодор. Теодор с его вниманием, с его лёгкими улыбками, с тем самым «кошка», которое она запретила ему произносить. Вроде пустяк. Но внутри всё оборвалось, потому что Малфой тоже это сказал. В библиотеке. Слишком близко, слишком опасно. Теперь даже от Нотта она не могла этого слышать. Почему? Почему так задело? Она не могла объяснить. Хотела бы, но слов не хватало. Ритм жизни сбился. Она почти не ела. Иногда днём вспоминала, что с утра была только чашка чая и кусок хлеба. Иногда — что не спала нормально несколько ночей подряд. В груди росло что-то тревожное, как ком. Каждая мелочь доводила её до бешенства или до усталости. «Ешь нормально, спи нормально». Она повторяла себе это. Но это не работало. Вечером книги, днём учёба, ночью мысли. Мысли, которые не оставляли. Они все вращались вокруг одного. Малфоя. Почему я думаю о нём больше, чем о заданиях? Почему вспоминаю его голос, его взгляд, его усмешку? Почему он забивает всё остальное? Ей становилось страшно. Очень страшно. От того, что она теряет контроль. Что эмоции берут верх. Что она — Гермиона Грейнджер, та самая «золотая девочка» Хогвартса, перестаёт быть собой. Она всегда строила из себя опору. Для Гарри, для Рона, для всех. Всегда знала, что нужно делать, что правильно, как правильно. Всегда держала спину ровно. Даже когда внутри трещало. Но сейчас… сейчас не было ни опоры, ни ровной спины. Только дрожь. Только мысли, которые крутятся по кругу. И каждый раз, когда она пыталась убедить себя, что это всё пройдёт, появлялся новый удар. Новая фраза от него. Новый взгляд. Взгляд. Этот взгляд. Он был холодным, полным ненависти, но именно это выбивало её из колеи. Как будто он видел её насквозь. Как будто позволял себе проникать туда, куда никто не должен. И она ненавидела его за это. Ненавидела до трясущихся рук. — Хватит… хватит… — прошептала она сама себе, но голос сорвался. Она чувствовала, что запуталась. Слишком много всего. Теодор, который смотрел на неё с теплом. Гарри и Рон, которые отходили всё дальше. Малфой, который разрушал её изнутри. Учёба, которая перестала приносить радость, только тревогу. И она сама: чужая себе, потерянная в этом ритме. Она не понимала, что происходит. Не понимала, чего хочет. Не понимала, как жить дальше. Но одно знала точно: нужно держаться. Хоть как-то. Хоть за что-то. Хоть за мысль, что всё это временно. Она села на первую попавшуюся лавку в коридоре, закрыла лицо руками и сделала несколько глубоких вдохов. Но легче не становилось. Словно кто-то внутри кричал: ты теряешь себя, Гермиона. Ты уже не та. Она запуталась. Слишком много всего. Гарри и Рон, от которых она сама отдаляется. Теодор, который улыбается слишком мягко. Малфой, который разрушает изнутри. Учёба, которая больше давит, чем радует. Вспышка. Гостиная. Гарри смеётся, Рон спорит о квиддиче. Простые моменты. Раньше это грело. Теперь — она будто смотрит через стекло, не может прикоснуться. Вспышка. Библиотека. Малфой опоздал, сел рядом, потому что больше мест не было. Красные глаза, запах травы, холодные слова. И она потеряла контроль. Она, Гермиона Грейнджер, которая всегда знала, что делать, всегда была опорой, больше не справляется. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. Вечером она задержалась в библиотеке. Тетради и книги образовали вокруг неё целую крепость. Свечи на длинных столах догорали, мадам Пинс уже тихо цокала каблуками, напоминая, что время подходит к концу. Закрыв очередной том, Гермиона собрала свои записи и направилась в сторону башни. Коридоры были почти пусты. Когда она вошла в гостиную, первое, что бросилось в глаза — свет от камина. Уютный, мягкий. Рон и Гарри где-то пропадали, Джинни, вероятно, уже легла. Она шагнула к окну, чтобы вдохнуть прохладу ночи — и заметила на подоконнике конверт. Она нашла письмо не сразу. Сначала её внимание привлёк сам подоконник: каменный, прохладный, с узорами дождевых капель, подсвеченных луной. Казалось, что вечер специально задержал её здесь, заставил поднять взгляд. И только потом она заметила: белые перья, серые глаза. Филин Малфоя. Сердце неприятно кольнуло, когда птица развернула крылья и исчезла в темноте, оставив свёрнутый пергамент. Его почерк она узнала мгновенно: резкий, угловатый, будто буквы вырезали ножом. Она прочла записку дважды. Второй раз — медленнее.

«Суббота. 20:00. Кабинет. И перестань валить вину на меня. - М.»

Слова были простые. Но как всегда поданы так, чтобы пробить её броню. Чтобы царапнуть там, где больнее всего. Гермиона опустилась возле окна и стиснула пальцы, чувствуя, как внутри начинает подниматься волна раздражения. Нет, не раздражения — злости. Он снова диктует. Определяет. Пишет так, словно всё вокруг обязано вращаться вокруг его графика, его решений, его правил. И хуже всего было то, что она знала: завтра она всё равно придёт. Потому что есть проект. Потому что если она не придёт, его ядовитые слова станут оружием против неё. Он найдёт способ выставить её виноватой перед МакГонагалл, и весь факультет будет шептаться, что «святая Грейнджер» наконец-то дала трещину. Она провела рукой по волосам и посмотрела в окно. Тёмный двор, блеск луны в лужах, мокрые крыши. Замок будто давил на неё каменными стенами. И в этой тишине её собственные мысли звучали слишком громко. Зачем я тогда… в том кабинете… позволила себе это? Она вспомнила: лицо слишком близко, его дыхание, то, как он прижал её к стене. Вспомнила своё собственное предательство — этот невольный, короткий жест. Кончик языка, коснувшийся его губы. И от этого воспоминания её бросило в дрожь. Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что в тот момент не оттолкнула его. За то, что вообще допустила. Малфой. Сын своего отца. Символ всего, что ей противно. Человек, чья фамилия — это яд. Человек, чья жизнь построена на презрении. А она? Она дала ему повод. Пусть на секунду, но дала. Гермиона закрыла глаза. В висках билось сердце. «Я не позволю этому повториться. Никогда. Он может думать, что угодно. Но это был срыв. Моя ошибка. Он не более чем напарник по заданию». Её снова кольнула мысль о том, что завтра они будут одни в кабинете. Часы тишины. Только она и он. И между ними та самая ваза, которая уже стала символом их общей работы. Внутри всё сжалось. Потому что она знала: разговоров не избежать. Он обязательно напомнит. Своими язвительными репликами, с намёками, которые бьют больнее прямых слов. Он всегда так делает. И каждый раз, когда она отвечает, пусть сдержанно, пусть с колкостью, он будто доволен. Будто получает то, что хотел: её реакцию. Она посмотрела на записку ещё раз. Пальцы сами сжали пергамент, смяли его. Хотелось сжечь прямо здесь, чтобы от слов остался только пепел. Но это было бы признанием слабости. Она не даст ему этой победы. Вдох. Выдох. Гермиона поднялась. В груди всё ещё горела злость, но вместе с ней — странная решимость. Да, завтра она придёт. Да, завтра они будут спорить. Да, завтра он попытается её унизить. Но она не отступит. Её глаза задержались на темнеющем окне. Дождь снова начал стучать по камню. И в этом стуке слышалось обещание. «Ты можешь писать сколько угодно, Малфой. Но последнее слово — за мной». Она развернулась, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладонь. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Сначала злость, потом странный холод. Она скомкала письмо в кулаке и зашвырнула в сумку. «Чёртов Малфой. Даже через сову умудряется быть невыносимым». Огонь в камине трещал громче, будто поддакивал её мыслям. Она поднялась, быстро зажгла свечу и развернула чистый пергамент. Пальцы дрожали не от страха: от злости. Перо царапало бумагу слишком резко, но иначе и не могло быть.

«Малфой, я приду в субботу в 20:00. Но учти: проект я делаю ради оценки, а не ради твоего самодовольного лица. - Г. Грейнджер»

Она перечитала строки и едва заметно усмехнулась. Чётко. Без эмоций. Почерк ровный, но каждое слово будто било в лицо. Астра тихо встрепенулась на жердочке. Гермиона привязала письмо к её лапке. — Лети. Пусть получит сейчас. Сова растворилась в ночи. Гермиона погасила свечу и легла, прижимая ладонь к груди. Мысли всё равно продолжали биться в голове, но теперь они звучали чуть тише. «Хочет войны? Будет война», — эта мысль стала её последним словом перед сном.