II. Пожар

Телестудия охвачена огнем. Малкольму кажется, пламя лижет его лицо даже через экран телевизора. Сердце же сжимает ледяная рука страха: Эйнсли. Не спрашивая, Малкольм хватает со стола Гила ключи от полицейской машины. Гонит, наплевав на все правила. Пусть штрафуют, пусть хоть посадят – лишь бы успеть. Проходят считаные минуты, но сейчас, когда пламя пожирает здание, где осталась сестра, они кажутся вечностью. Малкольм выскакивает из машины почти на ходу, прорывается через пожарное оцепление, не замечая возмущенных окриков и летящего в спину отборного мата. Быстро окидывает цепким взглядом толпу выбежавших из телестудии людей. Эйнсли среди них нет. – Эй, парень, ты куда?! Туда нельзя! Один из пожарных обхватывает Малкольма поперек груди, пытаясь удержать. Мужчина крупнее чуть ли не вдвое, и, когда вывернуться не выходит, Малкольм бьет. Быстро, точно, не думая о последствиях. Больше его останавливать не пытаются. Малкольм врывается в огонь, едва замечая боль ожогов. Дым вытравливает воздух из легких, ест глаза. – Эйнс! – кричит Малкольм. Тут же заходится надсадным кашлем, но звать не перестает. Срывает голос, глотает дым, распахивает одну за другой двери, раз за разом обжигаясь о металл ручек и вовсе не замечая вздувающихся на ладонях волдырей. Разум начинает плыть. Еще несколько минут – и Малкольм сам останется здесь навсегда. И некому будет спасти Эйнс. «Если бы я был Эйнс и мне не нужно было ехать на репортаж – куда бы я пошел?» – последние крупицы не замутненных еще едким дымом мыслей мучительным усилием складываются в логические цепочки. «Кухня!» Малкольм вспоминает, как Эйнсли жаловалась, что расположена она у них совершенно по-дурацки – в самом дальнем конце коридора. Вот почему Эйнсли не смогла выбежать вместе с остальными – огонь отрезал ее от выхода раньше, чем она успела понять, что происходит! – Эйнс! – Мэл! – голос сестры раздается из-за заваленной обломками полусгоревшего шкафа двери. – Я здесь! Малкольм срывает пиджак и торопливо сбивает пламя. Хочется успокоить Эйнсли, крикнуть, что он уже близко, что он вытащит ее, но на слова уже не хватает дыхания. Кажется, вместо воздуха в легких один лишь горький дым. Обжигаясь о тлеющую древесину, Малкольм оттаскивает от двери обломки и спешит дернуть за ручку, пока Эйнсли не обожглась о нее с той стороны. – Цела? – хрипло спрашивает Малкольм. Эйнсли кашляет, но кивает. – Давай выбираться. Малкольм обхватывает сестру за плечи и уводит прочь по коридору, стараясь прикрыть собой от летящих искр. Перед глазами плывут ртутные точки. Голова раскалывается от нехватки воздуха. Эйнсли заходится кашлем, закрывая нос и рот рукавом, но ступает твердо. Малкольм прикрывает рукой ее голову, когда они проходят сквозь полыхающий дверной проем, точно цирковые тигры, прыгающие через огненное кольцо. По плечу проходится рыжий язык пламени. Малкольм сбивает пламя и глотает дым сквозь стиснутые зубы, не позволяя себе вскрикнуть от боли. – Дайте ей кислород! – хрипит он, вместе с Эйнсли вываливаясь из горящего здания. И только убедившись, что его услышали, позволяет себе зайтись надсадным кашлем до темноты в глазах. Вяло соображает, что он и сам здорово надышался, но собственное состояние волнует Малкольма во вторую очередь. Сначала – Эйнсли. Лишь когда она делает наконец первый чистый вдох, он тоже принимает из рук фельдшера кислородный баллон. – Как ты? – обеспокоенно спрашивает Малкольм сестру, едва восстановив дыхание. Эйнсли к этому моменту уже свободно дышит сама. – Не поранилась? Ожогов нет? Эйнсли, часто моргая, мотает головой. – Обошлось, – севшим голосом отвечает она. И бросает на Малкольма молчаливый благодарный взгляд. Малкольм привлекает ее к себе, целует в макушку. Голова раскалывается, грудь разрывает болью – последствия отравления дымом. Ожоги мучительно пульсируют, и Малкольм старается спрятать от взгляда Эйнсли покрытые волдырями ладони. Эйнсли чуть отстраняется, поднимает на него взгляд: – А ты? Малкольм уверенно улыбается, осторожно стирая копоть с ее лица: – Я в норме. Всё хорошо.