Часть 1

За берегами, за облаками За полями широкими За крепостями, за лагерями За горами высокими Живёт среди трав, ядовитых растений В пещере за тусклым ручьём Волк с белой шерстью и силой могучей И с человечьей душой Нет ему счастья, и нет ему крова Он вынужден быть в стороне И часто он ходит к высоким утёсам Чтоб выстрадать душу луне И только луна может слышать, как плачет Во тьме белый загнанный зверь Нет места ему ни в одной волчьей стае И нет места среди людей Kira Winter — Легенда о белом волке — Прости меня. Взгляд исподлобья, прикушенная губа, устало опущенные плечи. Она слышала это слишком много раз, чтобы так легко простить. — Ангел, не улетай, — он тянется к ней, клюет губами в щеку, подбородок, лоб, пытается обнять, но она делает один маленький шажок назад, не говоря ни слова, и сверлит пол безразличным взглядом. Он все замечает. — Все, хватит. Я завязал. Слышишь? Завязал, клянусь. Она сама не знает, верит ли — после стольких лет боли и повторяющихся по кругу сценариев ссор и воссоединений от ее умения любить остался жалкий обугленный скелет, который давно стоило бы похоронить, вбить вместо креста осиновый кол и, развернувшись, уйти, дав себе зарок никогда больше не возвращаться, но у нее не получается. — Мои любимые сказки, — медленно произносит Ангелина, не поднимая глаз. — Прости, я завязал, не уходи. Что еще ты мне расскажешь, Оле Лукойе? Макс знает, что виноват. Знает, что до нее уже дошли все слухи о его похождениях и гулянках, что она не спала несколько дней, уставившись взглядом в тишину ночного Петербурга за окном, и сжимала в руке телефон в надежде, что он позвонит. Что он придет. Не приходил. Теперь он себя за это ненавидит, но понимает, что не может иначе. Такой вот он, с гнильцой, как упавшее подбитое яблочко, которое все обходят стороной, кроме, может быть, нее. Она единственный человек, который то яблочко поднимет, подышит на румяный бочок, оботрет рукавом и осторожно срежет острым ножичком подгнившую часть. Сейчас она на него даже не смотрит и это означает лишь то, что сгнил он целиком и обрезать уже нечего. — Ударь меня. Ангелина поднимает на него непонимающий взгляд. Макс стоит напротив, опустив руки, и смотрит на нее, как побитый щенок. — Чего? — Если тебе так будет легче. Ударь. Она молча смотрит на него и это молчание давит на него сильнее любых слов. Все было между ними — скандалы, крики, битая посуда, но не драка. Он готов подставить и левую, и правую щеки, только чтобы ей стало легче. Только чтобы она не ушла. — Я не могу, — она качает головой, а пальцы непроизвольно сжимаются. Внутри нее выжженное поле, которое он сам облил бензином и поджег, но даже это не может подтолкнуть ее к тому, чтобы влепить ему пощечину. Она еще помнит, как-то поле цвело. Как она ныряла в густую траву, упиваясь ядовито-сладким ароматом невидимых цветов, которые расцветали только для них двоих, и закрывала глаза, чтобы не видеть, как лепестки начинают осыпаться. Тогда теплый ветер шел по коже, как ласка, трава шуршала, обнимая, а каждый его взгляд был как глоток холодной воды после зноя. Теперь он стоит в самом центре безжизненного, пустого пространства, там, где раньше воздух пах медом, где голова кружилась и тяжелели чресла. Ладони его в пепле, а сердце скукожилось и высохло, и для нее наблюдать за этим больнее, чем финка под ребро. С такой раной можно жить, но уже никогда не дышать, как прежде. Макс делает решительный шаг вперед, обхватывает ее обеими руками, крепко прижимая к себе, и Ангелина решает не сопротивляться. Может, он хотя бы сейчас поймет, что от всего, что между ними было, осталось только пепелище. — Моя, — шепчет он, целуя ее в висок, и Ангелина закрывает глаза, изо всех сил пытаясь вспомнить тот самый медово-цветочный аромат, но чувствует лишь гарь и жженую траву. — Люблю. — Докажи. Башню срывает. Ему дали шанс. Теперь главное его не упустить. Макс подхватывает ее на руки легко, как пушинку, и решительно направляется вглубь ее квартиры, в спальню, стены которой помнят все бессонные ночи, наполненные жаром и страстью, каждый стон и вскрик, что они оставляли в этих стенах, каждый след на простынях и запах, который въелся в подушки, став частью этого дома и ее жизни. Ее теплое дыхание жжет ему шею, как огонь, распаляя и расплавляя нутро, стальное и холодное для всех, кроме нее; с ней он мягок и податлив, как воск, все дерзкое и наглое остается за дверью, через порог которой никто лишний не перешагнет. Он мог бы стать куклой вуду, если бы она попросила, и вытерпел бы каждую воткнутую в него иглу. Только бы она не уходила. Он бережно опускает ее на кровать, нависает сверху, упираясь коленями в матрас, а ладонями о массивное изголовье, и пристально разглядывает ее серьезное, с тенью недоверия в глазах, лицо. Надо что-то ей сказать, растормошить, напомнить о том, что сколько бы раз они ни сходились и ни расходились, все равно будут возвращаться друг к другу, будто жизнь их зациклена, а судьбы связаны намертво, и не простой нитью, а металлическими тросами. Напомнить, что он любит. Доказать. А может, и правда, сказку? Настоящую. — В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жил-был… — начинает Макс, глядя ей в глаза, и, заметив, как меняется ее взгляд — от усталости к удивлению, — усмехается краем губ. Что ж, они хотя бы сдвинулись с мертвой точки. Он набирает побольше воздуха в легкие и продолжает. — …волк. Старый, седой волк с драным ухом, со шрамом через пол-головы — неудачно подрался с рысью — и с перебитой капканом лапой. Макс замолкает. Притихшая Ангелина смотрит на него с недоумением и растущим интересом — что за хрень он в очередной раз придумал? — Ну и? Что дальше? — подначивает она его, а он хитро ухмыляется, наклоняясь ближе к ней. — Вы прослушали демо-версию сказки про волка. Чтобы продлить сеанс, внесите оплату. Стоимость — один поцелуй, — эта чеширская улыбка всегда выбивает ее из равновесия. — Придурок ты, Левин, — фыркает она, но все же целует — коротко, легко, и тут же чуть толкает его ладошкой в грудь, мол, не увлекайся. — Оплата внесена, — с важным видом кивает Макс и она не удерживает смешок. Вот жук, а. — Был тот волк одинок, не было у него ни стаи, ни друзей, и он бесцельно шатался по полям да лесам. Влезал в разные передряги, рвал падаль, грыз зазевавшихся зайцев и спал, где придется. Ангелина прищуривается, пытаясь понять, что задумал Левин — у него ж просто так ничего не бывает. Скорее солнце с неба упадет, чем он сделает что-то, не преследуя никаких целей. — Никто его не любил и он не любил никого. Все, что было у него, все, что никто не мог отнять — дорога, что никогда не заканчивалась, и Луна, на которую так приятно было выть по ночам. Макс выдерживает паузу, размышляя, как бы выторговать еще один поцелуй. Он приближается к ее лицу, не отводя взгляда, и почти касается ее губ своими. — Продолжение стоит дороже, — шепчет он. — Оплата вперед. — Сказочник недоделанный, — Ангелина уже не сдерживает улыбку. Макс целует ее сначала в один уголок губ, потом в другой, и она, поддавшись, притягивает его ближе, обхватывая лицо ладонями. Нежное прикосновение становится все настойчивее, и вскоре уже теряет свою осторожность. Макс скользит ладонью по ее щеке вниз, вдоль линии шеи, и задерживается на ключице, проверяя, пустит ли она дальше. Ангелина понимает: еще миг, и эта «оплата» перестанет быть игрой и превратится в голодное требование, от которого не спрятаться ни в сказке, ни в правде. — Меняем правила, — она отстраняется и прикусывает губу, тяжело дыша. — Теперь ты платишь сказкой за поцелуи. — Справедливо, — усмехается Левин и бережно раздвигает ее ноги, устраиваясь между ними так, чтобы ей было удобно. — А теперь слушай. Ангелина подтягивает повыше подол домашнего платья, согнув ноги в коленях, поправляет подушку и обращается в слух. — В одну из холодных осенних ночей старый волк лежал на вершине холма, ожидая, когда появится Луна. На ужин ему удалось словить жирного, вкусного зайца, и, вдоволь наевшись, он устроился в густой траве, сложил голову на лапы и принялся ждать. Ночь была облачной и темной, не было видно даже звезд, и волк, утомившись, прикрыл глаза и задремал. Сказки… он всегда умел их рассказывать, только обычно они не были такими ладными да складными, и уж точно не о волке, что выл на луну. Чаще о том, что он изменился, все понял, больше так не будет и далее по списку. Ей пока непонятно, куда он ведет эту историю, но его низкий, хриплый голос успокаивает ее и хочется слушать, слушать и слушать, забыв обо всем. Ангелина тянется к нему, даря еще один поцелуй, и Макс отвечает так, словно боится, что она не дотронется снова. Он проникает языком внутрь ее горячего рта, вцепляется пальцами в ее талию, и Ангелина понимает: вот она, настоящая сказка Левина. Сказка о том, как он снова и снова вгрызается в ее жизнь, ее тело и ее сердце, не давая ни вдохнуть, ни вырваться. — Волк, хоть и был старым да жизнью потрепанным, чутья своего волчьего не растерял, и даже сквозь сон услышал звонкий, чарующий смех. Был он не как у людей и не как у зверей, от него у волка шерсть встала дыбом, и сон пропал, как не бывало, — продолжает Макс, поглаживая ее бедра, и аккуратно пробирается горячими пальцами под подол платья. Поцелуи их обоих распалили и Ангелина отчетливо ощущает его твердость, упирающуюся ей между ног. Она нетерпеливо ерзает, слегка дразня его и себя, но все же удерживает контроль, позволяя себе лишь короткие, ленивые движения. Жар нарастает между ними, каждое касание и скольжение тщательно выверено, чтобы страсть не вспыхнула преждевременно. Макс ощущает ее тепло и мягкость под собой; руки его лежат на ее бедрах, скользят вверх и вниз, поддерживая ритм ее нетерпеливой, но пока сдержанной игры. — Приоткрыл он сначала один глаз, потом второй, и увидел, что напротив, на большом камне, сидит лесная ведьма и внимательно смотрит на него. Глаза ее были зелены, как луг, что окружал тот холм, и горели совсем как звезды, на которые он так любил любоваться ясными ночами. Ведьма была красива, как сама Луна, и волку хотелось завыть, глядя на ее прекрасное лицо, но было в ее взгляде что-то такое, от чего он прижал уши и припал к земле, как щенок. — Какая наглая лесть, — Ангелина не может перестать улыбаться и снова касается его губ своими. Его рука перемещается выше и она резко выдыхает в поцелуй, чувствуя, как большой палец через ткань касается ее возбужденного клитора. — Ведьма та была сильна и хитра и волка совсем не боялась. Подошла она к нему и присела рядом, бесстрашно поглаживая его по седому носу. Никто и никогда раньше волка не гладил: он испуганно забил хвостом по земле, как трусливый пес, и сам не мог понять, почему не может просто дернуться и укусить ее, как каждого, кто приближался к нему непозволительно близко, — Макс понижает голос, говорит прямо ей в губы, перемежая слова поцелуями. Палец подцепляет кромку белья и пробирается дальше, лаская влажное, разгоряченное лоно, заставляя Ангелину раздвинуть бедра шире и придвинуться ближе. Голова кружится — она изо всех сил пытается сосредоточиться на его голосе, но движения его рук начинают сводить ее с ума. Ангелина с трудом удерживает себя от того, чтобы не наброситься на него, забыв о своей злости, о разочарованиях и даже о сказке, которую так хотелось дослушать. — Волк смотрел на ведьму, а она улыбалась так ярко и так искренне, что волк улыбнулся бы в ответ, если б умел. Глаза ее светились тем, что волк давно не видел, но все равно не спутал бы ни с чем — любовью и принятием. Улыбка ее была ему странно знакома, как воспоминание о том, чего он никогда не имел, но всегда искал. Платье задирается все выше, Ангелина отчаянно хнычет, подергиваясь и выгибаясь, но Макс не торопится и продолжает свою сладкую пытку пальцами и голосом. — И волк, глядя в ведьмины глаза, понял, что она и есть Луна, спустившаяся к нему с небес. Куда бы он ни шел, куда бы ни бежал, кого бы ни встречал на своем пути, он всегда возвращался к ней, потому что только рядом с ней он был по-настоящему свободен, счастлив и любим. Вечное возвращение превращалось в бесконечный цикл встреч и прощаний, но даже в самые темные времена волк, одинокий и всеми забытый, помнил про свою Луну, которая каждую ночь освещала его дорогу. Ангелина закрывает глаза, делает глубокий вдох и чувствует, как легкие наполняются ароматом меда и цветов. Поле воскресает из пепла, как феникс, ветер шелестит в траве, и цветы вновь распускаются разноцветными, яркими пятнами в бесконечном зеленом море. Она прощает его в очередной раз, позволяя себе на мгновение раствориться в тепле момента и забыть о боли, что тянулась за ними годами. Может быть, им не суждено жить «долго и счастливо», может быть, их путь — это бесконечный круг ссор и прощений, но она готова идти по нему столько, сколько понадобится, потому что Луне тоже одиноко без своего волка. — Короче, волк был тупой и вечно влезал во всякое дерьмо, но всегда возвращался, потому что не знал, как жить без Луны, — Макс прерывает ее мысли своей дурацкой вставкой и она звонко смеется, ощущая, как тает напряжение между ними. В этом весь Макс — от лирики к шутке, от шутки к правде. — Сказка — ложь, да в ней намек, — фыркает она, но глаза смеются, и Макс понимает, что его Снежная королева, наконец, оттаяла. Сработала сказка. Его рука, ненадолго замершая между ее бедер, продолжает свой путь и заставляет ее приподняться, чтобы помочь ему стянуть с нее белье. Ангелина стонет, раскрываясь перед ним, и его пальцы уверенно проскальзывают внутрь, лаская бархатные стенки мягкими подушечками. — Сними это, — просит он и она стягивает платье через голову, обнажая изгибы бедер, тяжелую грудь и изящную линию плеч. Бледная кожа словно светится в мягком свете прикроватной лампы и Макс медленно проводит второй рукой по ее боку, запуская по телу волну мурашек. Ангелина цепляется за него и стаскивает футболку, которая тут же летит куда-то на пол. Макс торопливо избавляется от брюк и и вскоре снова оказывается над ней, прижимая к матрасу, не оставляя ей ни секунды на передышку. — Поменяемся? — он резко тянет ее на себя и, не давая опомниться, перекатывается вместе с ней. Матрас пружинит и теперь он лежит снизу, а она сидит на нем, упершись ладонями ему в грудь. — Мне так больше нравится. Ангелина проводит кончиками пальцев по твердому, болезненно напряженному члену, и обхватывает его рукой, скользя вверх и вниз. Макс шипит сквозь зубы, чувствуя прохладу ее пальцев на горячей коже, и обеими руками обхватывает ее пышные бедра. Она приподнимается, направляя его в себя. Ангелина осторожно опускается, насаживаясь на его член, и вцепляется острыми ноготками в его плечи, оставляя на них красные полукружья отметин. Внутри нее узко и горячо, тугие стенки обхватывают его так крепко, что он с трудом удерживает себя от резкого движения, позволяя наслаждению расти постепенно. Он входит глубоко, до упора, придерживает ее и прикрывает глаза, пытаясь запомнить это восхитительное ощущение ее жара вокруг него. Она движется на нем волной, подается вперед и назад, пока его руки гладят и сжимают ее округлые бока и аппетитный животик, к которым так хочется припасть губами и целовать, кусать и облизывать каждый сантиметр этой божественной мягкости. Его член упирается в самую чувствительную точку где-то в глубине, и из ее груди рвутся громкие, бесстыдные стоны, а бедра вновь подлетают и опускаются, встречая каждый его толчок. Рука его скользит по животу вниз, пальцы вновь находят набухший клитор, и ее тело пробивает крупной дрожью всего лишь от одного прикосновения. Она выгибается, запрокинув голову, и замирает, чувствуя, как внизу живота закручивается маленькое торнадо, которое растет с каждой секундой, и уже грозит накрыть ее с головой и вознести на небеса. Макс наблюдает за ее дикой лунной красотой, чуть усмехаясь, а внутри него самого разражается буря — восхищение, страх потерять, желание не отпускать. Он ускоряет движения пальцев, пока она продолжает скользить по его члену, пульсируя и сжимаясь вокруг него всем нутром. Уже близко. Еще чуть-чуть. Дрожь ее тела передается ему, как по сообщающимся сосудам, и он весь напрягается под ней, а по ногам бежит легкая судорога. Макс отбрасывает все свои ощущения и ныряет в ее удовольствие, ловя каждый стон и спазм, что приближают ее к долгожданной разрядке. Сухая горячая ладонь нежно, но требовательно сжимает мягкую грудь, скользя пальцем по твердому соску. — Посмотри на меня, — требует Макс и Ангелина послушно приоткрывает затуманенные, с влажной поволокой, глаза. — Я никуда не уйду. Никогда. Слышишь? Она кивает, не в силах ответить, стонет все громче, с головой бросаясь в самый центр закручивающейся внутри нее воронки ощущений, и отпускает себя. Целиком и полностью. Ее тело сотрясает, словно через него пускают маленькие разряды молний. Она упирается ладонями в его плечи и кричит, выпуская наружу всю боль и усталость, что скопились за несколько бессонных и тревожных ночей. По позвоночнику вверх поднимаются искры, бьют в затылок и разлетаются вокруг, а медовая сладость заполняет уже все нутро, всю комнату и воздух между ними. Макс яростно двигается под ней, впивается пальцами в ягодицы, вновь и вновь насаживая ее на себя, и с хриплым рычанием изливается внутрь ее страстной, упругой глубины. — Не исчезай, — Ангелина, обессиленная и расслабленная, опускается на Макса и прижимается к нему всем телом, упираясь лбом в его ключицу. Его сердце совсем близко, стучит быстро и глухо, в унисон ее собственному. Этот звук успокаивает и вселяет надежду. Надежду на то, что, может быть, все будет хорошо. — Пожалуйста. Я больше не выдержу. — Обещаю, — Макс целует ее в макушку и гладит по спине, вдыхая запах ее волос. Впервые в жизни он ей не врет. Впервые в жизни она ему действительно верит. История, что он придумал, оказалась для него большим, чем просто сказка: она показала, что действительно важно. Не похождения, не свобода от обязательств и не очередные случайные удовольствия, а она, ее доверие, ее способность прощать и ждать. И вдруг ему стало ясно: все остальное — пепел, а она — то, что горит, согревает и освещает путь. Сказки о волках и ведьмах лишь тени действительно важного. Истинная магия в том, что они вдвоем, и пока они вместе, любая история может иметь счастливый конец.