Часть 1

Время в зале суда текло вязко, как кисель. Лея старалась не думать ни о чем или, по крайней мере, не останавливаться ни на какой мысли дольше секунды. Цеплялась взглядом за отдельные детали: носовой платок, которым утирал лоб судья, ослепительные вспышки камер, сближенные головы шушукающихся зрителей, большие экраны под потолком, крупным планом показывающие судейскую трибуну... Руку грели сомкнутые вокруг ее ладони мозолистые пальцы. Лея искоса посмотрела на Хана, но тут же отвела взгляд. В ушах еще звучало утреннее: "Ты ведь знаешь, что тебе необязательно туда идти?" И правда — необязательно. До ее показаний очередь сегодня никак не дойдет, и даже если бы дошла, никто не обязывал ее сидеть в зале на протяжении всего слушания. Да и что такое — еще одни показания? Капля в море неизбежности смертного приговора. Не говоря уже о том, что доказывать было нечего. Подсудимый не увиливал и не отрицал ничего. Никто не обвинил бы ее, если бы она отказалась еще раз переживать самый страшный день в своей жизни. Никто — кроме нее самой. Шевеление на трибуне. Прокашливающийся судья, вспыхнувший помехами микрофон. Разрывы вспышек — будто бомбардировка. Лея крепче сжала руку Хана. — Суд просит обвиняемого подняться на трибуну. Ни четыре года разрушившей Империю войны, ни последующее заключение в ожидании суда его не переменили — разве что седые волосы поредели еще больше. Все то же будто вырезанное из железа лицо, все тот же без намека на чувство взгляд. Острый угол плеч, скованная военной выправкой фигура. Большая часть обвиняемых схватилась за возможность сменить дискредитировавшую себя военную форму на штатское, но на нем был все тот же мундир из темно-зеленого сукна, только без знаков отличия. Неудивительно — он сросся с ним так, что проще было представить его без кожи. — Обвиняемый Уилхафф Таркин, — голос судьи терялся за серым шумом в ушах, — вы по-прежнему отказываетесь от своего права на адвоката? — Да. Короткий ответ, всего два прохладных звука. Лее пришлось сделать еще один глубокий вдох. — На сегодняшнем слушании мы переходим к выставленному против вас обвинению в использовании боевой станции "Звезда Смерти" для массового уничтожении гражданского населения, а также уничтожения планеты Альдераан и нанесения непоправимого ущерба планете Скариф и луне Джеда. Сторона обвинения призывает классифицировать ваши действия на посту командующего Звездой Смерти как преступление против человечности и акт геноцида. Вы по-прежнему не признаете себя виновным? — Не признаю. Глухой ропот в зале. На это раз вспышки вгрызлись прямо ей в глаза. Лея уже видела свое бледное, скованное напряжением лицо в новостных лентах — и заголовки, конечно, заголовки. "Бывший гранд мофф отрицает геноцид альдераанцев перед принцессой разрушенной им планеты". Этим она станет на ближайшие несколько недель — не сенатором Новой Республики, не одним из лидеров Альянса, а чудом выжившей жертвой, на глазах которой разлетелся в пыль ее мир. Когда кончилась война, и Мон Мотма не оставляла Лею в покое, пока та не пообещала, что отсидит хотя бы несколько сеансов у психотерапевта, ее врач по какой-то причине очень долго была убеждена, что Лею непременно должно преследовать чувство вины. Вот только никакой вины не было — она слишком хорошо знала, кто на самом деле во всем виноват, чтобы посыпать пеплом голову им на потеху. Нет, реальность была хуже. Вина подразумевала, что было что-то, что она могла сделать и не сделала. Но Лея прокручивала цепь событий в голове уже тысячу раз. Ни уходя от погони на "Тантиве", ни извиваясь в агонии на допросе Вейдера, ни встретившись лицом к лицу с гранд моффом, Лея не допустила ни одной ошибки, которой можно было бы избежать. Она все сделала правильно — и это не помогло. Неизбежность — вот что было хуже любой вины. Мира, в котором Альдераан остался бы цел, не существовало. Сквозь шум пробился голос прокурора: — Вы были назначены на пост командующего "Звезды Смерти" с момента признания ее полностью функциональной и оставались на этом посту до момента ее разрушения. Это так? — Да. — Сколько раз под вашим началом "Звезда Смерти" совершала выстрелы? — Трижды, если вам угодно и Джеду записать на мой счет. — А вы отрицаете свою ответственность? — Я был тем, кто требовал демонстрации. Приказ стрелять отдавал директор Кренник. На кого из нас возлагать эту ответственность, мне, по большому счету, все равно. Уже не в первый раз Лея подумала, что Таркин напоминает ей рептилию, хладнокровную, редко моргающую. Она помнила, какие ледяные у него были пальцы: и тогда, на Звезде Смерти, на ее подбородке, и в самый первый раз, когда они пожали друг другу руки на Корусанте. Нелепое мероприятие в кричащем пышностью зале, сверкающие лампы, начищенные паркеты, расфуфыренные сливки общества. И Таркин, в своем строгом мундире — неуместный до боли. Уже тогда Лея испытывала смутную брезгливость от одной мысли о том, чтобы к нему приблизиться. Все равно что по своей воле подойти к пригревшейся на камне гадюке. Уже тогда — знала, что нужно. Они играют по правилам Империи, и нет ничего естественнее для принцессы Альдераана, чем представиться самому высокому чину в комнате. Даже до войны, покрывшей налетом пепла и планетарной пыли все хорошее, что в Лее было, ей не доставало ни мягкой обходительность отца, ни безусловной доброты матери. Но все равно — она знала эти правила и умела держать лицо. И сейчас. Сейчас маска трещала по швам, но фотографии увидит вся галактика, так что не время для слабости и не время для человеческих чувств. Дома она сможет дать волю ломающим горло судорогам, сможет расколошматить какую-нибудь безделушку, разбить костяшки о ни в чем неповинную стену, напиться до беспамятства или обнять Хана и любить до беспамятства его. А сейчас — ледяной фасад молчаливой свидетельницы торжества правосудия. Напоминание для выживших альдераанцев, символ того, что народы не умирают, как бы решительно ни пытались их извести. — Было ли вам известно, что выстрел по Джеда-Сити приведет к гибели более чем половины одинадцатимиллионного населения луны? Едва заметное движение бровей. — Да. — Предполагали ли вы, что этот удар впоследствии вызовет такие климатические изменения, что в дальнейшем Джеда станет практически непригодной для жизни? — Не могу сказать, что задумывался об этом. Из безраличного вид у Таркина понемногу становился скучающим, с каждым новым вопросом, с каждым коротким "да". Какое уж тут торжество правосудия. Может, Таркин и оказался на проигравшей стороне, но, в отличие от прочих сторонников Империи, которые до этого дня дожили и теперь отчаянно извивались вместе со своими адвокатами, Таркину, как будто, было все равно. Все та же небрежная снисходительность, что не оставляла его всю жизнь. — Принцесса Лея Органа, — сказал он тогда со своим выточенным корусантским акцентом, заставляющим задуматься о том, сколько часов он провел, выбивая с губ любые намеки на то, что он был выходцем с Внешнего Кольца. — Рад нашему знакомству. Он говорил так со всеми — походя, свысока, — с любым человеком, кроме, разве что, Вейдера. Хотя был ли Вейдер человеком? Был. Люк говорил, что был. Люк говорил больше — он говорил, что Вейдер был их отцом, хотя это, конечно, было неправдой. Может быть, Вейдер был отцом Люка, но отец Леи погиб вместе с их планетой. Узы крови и отзвуки странной, неподвластной пониманию силы этого не изменят. Едва ли бы это изменило что-то и для Вейдера — едва ли остановило бы пыточного дроида и ворвавшийся в ее разум шторм, выкручивающий и выворачивающий мысли, будто кости из суставов, разошедшийся по венам шпарящей агонией. А все-таки — заколебался ли бы Вейдер хоть на миг, зная, что пытает родную дочь? Как и Император, Вейдер не дожил до того, чтобы предстать перед судом. Как и императора, его невозможно было представить на трибуне перед судьями. Даже проиграв, они нашли бы, как этой участи избежать. Наверняка ситхи и сердце себе могли остановить одной только Силой. Нет, вместо этого Вейдер обрел вечный покой на рушащейся Звезде Смерти. И это было таким же плевком в лицо самому понятию "справедливость", как Таркин, с хладнокровием ленивого удава бросающий очередное "да". — Помимо проникших на базу повстанцев, сколько ваших собственных людей было на Скарифе? Бровь Таркина снова едва заметно дернулась на слове "собственных", но в голос по-прежнему не проникло и намека на интонацию. — Точно не знаю. Полагаю, не меньше нескольких сотен. — И, зная это, вы все равно отдали приказ стрелять? — Да. Скариф и последняя отчаянная попытка сбежать от Вейдера. Потерянный корабль, потерянная команда. И, спустя несколько десятков часов, — потерянная планета. "Оби-Ван Кеноби, ты моя единственная надежда". Смутный отпечаток в памяти: мужчина с задубелым от песчаного ветра и беспощадных солнц лицом. Его широкая мозолистая ладонь. Его припорошенная пеплом улыбка. Его глаза, вобравшие в себя, казалось, всю печаль, какая только была в этом мире. Иногда он все еще снился ей — не седой старик, которого Лея лишь краем глаза успела увидеть, прежде чем на него обрушился алый световой меч, но тот, что спас ее в детстве, тот, что захлопнул приоткрывшуюся дверь в мир, из которого продирались когтистые лапы всего ужасного, что ждало ее там, за стенами королевского дворца, за коконом родительских рук. Дворца больше не было, как не было отца с матерью. Не было и Оби-Вана Кеноби. Но они победили. Об этом — только об этом нужно было помнить. Все было не зря: и тесная камера на Звезде Смерти, и острый блеск иглы, и металлический голос Вейдера в ушах, и сжимающий ее подбородок Таркин, за спиной котрого разлетался в пыль Альдераан, и брошенный тряпкой на полу коричневый плащ. Лихорадка безумного напряжения на Явине, непереносимый холод Хота, крики Хана в Клауд-Сити, несущиеся не сквозь стены, а откуда-то из глубин ее души. Его залитое карбонитом лицо. Люк без руки и с помертвевшим взглядом. Пропитанная спиртом и пряностями вонь дворца Джаббы, ледяная удавка на шее, липкая слизь на коже, жадная воронка в песке. Последнее отчаяние Эндора. Снова цепь вопросов. Снова цепь равнодушных ответов. Джеда и Скариф. Джеда и Скариф. Лея повторяла эти два названия про себя, чтобы не думать о третьем. Не думать, пока... —...когда из "Звезды Смерти" был произведен выстрел, уничтоживший планету Альдераан. Вы были тем, кто отдал приказ стрелять? — Да. — Было ли это решение согласовано с Императором или другими членами высшего командования Империи, или вы приняли его единолично? — Единолично. — Почему вы приняли это решение? Тишина в зале сгустилась так, что воздух еле проходил сквозь сжимающееся горло. Лея закрыла глаза — только на секунду. — Мы нуждались в демонстрации разрушительной мощи станции. Все тот же спокойный голос, ни заминки, ни промедления. Как будто речь не шла о двух миллиардах потерянных жизней. Как будто речь не шла о планете. По залу прокатился низкий ропот. Прокурору пришлось повысить голос: — Почему вы выбрали Альдераан? — Он подходил для целей этой демонстрации. — Поясните. — Мне нужна была одна из центральных планет, достаточно крупная и благополучная, чтобы до всех донести сообщение, что неприкасаемых миров в Империи нет, — слова падали, отстраненные, откромсанные, как ломти хлеба. Глаза жгло — не от слез, от того, что Лея забыла моргать. — И к этому моменту у меня не было сомнений в том, что королевская семья имеет самые тесные связи с мятежниками. — Это все? — Нет, не все, — Таркин моргал немногим чаще, чем Лея, но впервые его застывший взгляд сдвинулся, опустился к тихо ропщущим зрителям. В спину больно впилась перекладина скамьи. — На борту Звезды Смерти была принцесса Лея Органа, и я надеялся оказать этим на нее достаточное давление, чтобы она раскрыла мне местоположение базы мятежников. Хан рядом охнул. Опустив глаза, Лея увидела, что вцепилась в его ладонь так крепко, что оставила глубокие красные лунки на коже. — Прости, — пробормотала она, быстро скользнув по ним большим пальцем. Хан молча сжал ее руку в ответ. — Оправдались ли ваши надежды? В этот раз прошло секунды три, прежде чем Таркин с той же небрежностью обронил: — Нет. Слух снова норовил смешать все слова в вязкую жижу. Все те же вопросы: понимали ли вы, что выстрел из боевой станции приведет к полному уничтожению планеты? ее обитателей? было ли вам известно, что Альдераан разоружился после Войны Клонов и не имел собственного флота? понимали ли вы, что два миллиарда гражданских... Слова, слова, слова... В тот день, когда ей удалось бежать со Звезды Смерти, Лея поклялась себе, что положит жизнь ради того, о чем мечтали ее родители. Она знала, что они хотели бы именно этого: зала суда со слишком яркими лампами, дотошных вопросов прокурора, по десять раз подтверждающих и переподтверждающих уже известные факты. Таркина под вспышками камер, скучающе признающего свои преступления, каждым "да" еще на шаг приближая неотвратимый приговор. Так должен выглядеть нормальный мир, не испорченный, не извращенный имперскими понятиями о правосудии. Это режим Палпатина мог бесцеремонно жрать своих врагов, а затем и сам себя изнутри. Это там люди пропадали без суда и без следа, это там никто не был неприкосновенен, никто не мог знать, не он ли следующий. Честный мир. Честный суд. Ее родители, до последнего верившие в законы и институты. Они оба были лучшими людьми, чем она. Они знали, как правильно, и Лея, благодаря им, знала тоже. Но знать и чувствовать — слишком разное. Она жалела, что ее не было на второй Звезде Смерти рядом с Люком. Она хотела быть той, кто столкнул бы Императора навстречу его полыхающей смерти. И пронзить сердце Вейдера его же горящим клинком. Люк не понимал, почему она отказалась постигать джедайское искусство вместе с ним, — поэтому. Поэтому. И Таркин. Таркин, откровенно скучающий на собственном перекрестном допросе. С такой очевидной насмешкой приносивший в начале суда клятву на конституции Новой Республики. Таркин, лишь едва заметно поведший бровью, когда прозвучал, наконец, вопрос, зреющий все это время: — Если ничего из этого вы не отрицаете, почему же не признаете свою вину? Лея подумала, что не хочет слышать ответ. Лея подумала, что не так уж и сложно было бы пронести в зал суда бластер. Закончить все не так, как хотели бы ее родители, а так, чтобы унялся, наконец, гложущий ее ребра монстр. — Я не отрицаю сути обвинений, — впервые в голосе Таркина прозвучал намек на досаду. Терпения у него было, как у выжидающего в засаде крокодила, но долгие часы судебных прений подточили и его. — Я всего лишь не признаю легитимность данного сборища и его право судить тех, кто действовал в юрисдикции Империи. В этот раз по залу пронесся уже не ропот, а вихрь возмущенных выкриков. Лея снова сжала руку Хана. Грохнул молоток судьи — раз, другой. — Порядок! Порядок в зале суда! Те, кто не в состоянии его поддерживать, будут удалены из зала. Лея закрыла глаза, растворяясь в глухом рокоте. Как далекие раскаты грома. Она всегда любила грозу. Особенно на Альдераане, где могла распахнуть все окна в своих покоях и подставить лицо ледяному ветру. Грохот. Ослепляющая вспышка. Не зеленая, наполняющая ее кошмары, а белая. Белый был ее цветом. Цветом безопасности. Детства. Невинности. Он остался только в памяти, куда Лея лезла лишь украдкой, когда чувствовала, что стоит на ногах достаточно твердо, чтобы не рассыпаться, вспомнив улыбку матери, мягкий голос отца. Думали ли они о ней тогда, в самом конце? Когда в небе вдруг возникла огромная металлическая луна? Когда все утонуло в зеленом свете? Было ли это больно? Снова стук молотка. Снова — раскатистый голос судьи: — Суд объявляет перерыв на два часа. Лея встала быстрее, чем Хан снова поймал ее руку. Быстрее, чем среагировали жадные до комментариев репортеры. Протолкнулась сквозь растекшуюся толпу. Держа шаг на самом крае бега, пронеслась по коридорам, до самой дальней женской уборной. Там — тяжело оперлась о раковину. Лицо в зеркале было белым, зрачки почти сожрали радужку. Несколько секунд она вглядывалась в их черноту, точно ища там очертания знакомого силуэта. Но было хуже — было пусто. Никаких призраков за спиной, только она. Лея закрыла лицо руками и принялась считать до ста. Тихие шаги. Легкая рука на плече. — Лея. Лея отняла ладони от лица. — Я не знала, что ты здесь. Процесс над пособниками режима шел второй месяц, никто в здравом уме не мог ожидать от канцлера Новой Республики присутствия на каждом слушании. Слишком много было других забот, слишком много дел, слишком много других несправедливостей, которые нужно было исправить. Что-то в улыбке Монт Мотмы напомнило Лее об Оби-Ване. Обычно та лучше прятала и усталость, и неосязаемое одиночество, окружавшее тех, кто пережил всех своих друзей. Но все иногда откладывают маски. — Я решила, что тебе здесь не помешает еще один друг. Лея выдавила улыбку. — Ты не должна была... Мон Мотма сжала ее плечо чуть крепче, и Лея бросила бессмысленную фразу на полуслове. Закрыла глаза, наклонив голову вперед — самую малость, но все равно каким-то образом стукнулась лбом о ключицу Мон Мотмы. Самое близкое к материнскому прикосновению. Самое близкое к родителям — кто-то, кто знал их столько лет. — Я знаю, как все это тебе тяжело, — шепнула Мон Мотма Лее в макушку, рассеянно скользя ладонью по ее спине. Едва ли. Едва ли хоть кто-то знал, кроме горстки альдераанцев, которых не было на планете, когда Таркин отдал приказ. Но не так уж это и важно. Все они — сироты, ободранные Империей до последней нитки. Все они потеряли что-то невосполнимое в этой бесконечной войне. Лея никогда не спрашивала, что случилось с мужем и дочерью Мон после ее выступления в имперском сенате. Не была уверена, хочет ли знать. С прерывистым вздохом Лея выпрямилась. — Я в порядке. Просто... И снова — не смогла закончить. Мон Мотма покачала головой. Вторая половина заседания прошла суше. Таркина расспрашивали о деталях того, как работала Звезда Смерти. О тех, кто наводил прицел, о тех, кто нажимал на кнопки. Вопросы. Ответы. Вопросы. Ответы. Они уже представлялись Лее строчками в протоколе заседания, выдержки из которого войдут в учебники истории да и куда только не. Подождать десяток-другой лет, и об уничтожении Альдераана напишут стопку книг. Столько же, если не больше, о Таркине. Может быть, и о ней тоже. Лея надеялась только, что сперва дождутся ее смерти. Это страшно — стать страницей истории. Большая часть этих расспросов была бесполезной. Из персонала Звезды Смерти не погибли вместе со станцией только те, кто, как Вейдер, был в своих истребителях, да горсть высшего командования, эвакуировавшаяся вместе с Таркином. Их было мало, и еще меньше — тех, кто дожил до конца войны. Но завтра монотонный допрос ждал и их. Голос Таркина уже не резал так, как в первые минуты, первые часы. Лея почти смогла закрыться — от него, от технических подробностей, от воспоминаний. За окном на Корусант опускался вечер. Хан рядом с ней потихоньку начинал напоминать выжатый лимон. Заметив ее косой взгляд, скривился в улыбке, бормотнул на ухо: — А суды — всегда такая нудятина, или они специально пытаются довести этого хмыря до аневризмы? Лее было не до шуточек, но она оценила попытку развеять напряжение. — Это не просто суд, — она тоже наклонилась к Хану, ища убежище в собственном шепоте, в его волосах, мягко щекочущих губы. — Это показательный процесс, который нужен, чтобы до всех донести, как неправильно было все, что совершалось в Империи. И что возмездие всегда настигает виновных. Это... Она не договорила — судья поднялся со своего места и объявил, что продолжение слушания переносится на другой день. Облегчение смешалось с тягостным знанием: ей придется сюда вернуться. Не один раз, может быть, даже не два. Лея встала как раз тогда, когда Таркин повернулся, чтобы сойти с трибуны. Новая череда вспышек высветила его ястребиный профиль, надменную посадку головы. На миг их взгляды пересеклись — коротко, короче, чем интервал между двумя ударами сердца. Но этого хватило, чтобы в груди разверзлась черная дыра, а в горле встал липкий ком. Угол тонких змеиных губ дрогнул. Таркин сошел с трибуны и под эскортом судебного пристава скрылся за одной из боковых дверей. Хан был уже рядом. Обернул руку вокруг ее плеч, готовый рычать и огрызаться на чрезмерно назойливых репортеров. Он не сводил взгляда с Леи. — Пойдем домой, принцесса, — его голос с трудом, но пробился сквозь свист в ушах. — Не знаю, как ты, а я на этот зал до конца жизни насмотрелся. Ночью она лежала на боку, перебирая его волосы, зачарованно наблюдая, как отсветы ночника мерцают на них рыжими искрами. Это было почти хорошо. Лежать, потираясь щекой о шершавое сукно наволочки. Вдыхать запах Хана — резкий, всегда отдающий нотками металла и машинного масла, даже когда он проводил вдали от Сокола несколько дней. Здесь, в стенах, знакомых с детства. После разрушения Альдераана все, что принадлежало ее семье на Корусанте, отошло государству. Но, кто бы ни жил здесь те несколько лет, что шла война, никаких необратимых изменений не произошло. Все те же коридоры, по которым она носилась девчонкой, не зная, чем себя занять, пока отец готовился к очередному выступлению в сенате. Все те же комнаты, из которых она звонила матери, чтобы, захлебываясь от возбуждения, рассказать ей о первой законотворческой инициативе, которую удалось протолкнуть. Воспоминания, тепловатые, слегка болезненные. И — настоящее, глядящее на нее с ленивой нежностью из-под спутанных лохм. Хан в доме ее родителей. Если бы все сложилось иначе, отец, наверное, пришел бы в ужас от ее выбора. А вот мать бы, конечно, поняла... Но этого не будет. Их не будет с ней в день свадьбы, не будет, когда появится на свет их с Ханом первый ребенок, не будет ни на одном из семейных праздников. Одна-единственная фраза, и Лея осталась почти такой же неприкаянной, как Хан, вылезший из кореллианских трущоб, где ни у кого нет никого. Теперь у нее был только Люк. И — это. — Лея, — позвал Хан тихо. — М? — Хочешь я его пристрелю? Он сказал это буднично, даже как-то ласково, так что Лея не сразу поняла. Только через секунду вытаращила глаза. — Ты что, серьезно? — Ну да, — Хан пожал плечами. — А что такого? Я генерал Новой Республики. Мне никто не помешает заявиться к любому заключенному хоть с пятью бластерами за поясом. С губ сорвался недоверчивый смешок, хотя Лея видела, что Хан не шутит. Что-то в его глазах, стальное и темное, говорило: достаточно одного ее слова. Одного слова. Лея покачала головой. — Хан, ты же знаешь, — она снова скользнула пальцами в его космы, заправила прядь за ухо. — Так — неправильно. Хан фыркнул. Повернул голову, ловя губами ее запястье, посмотрел исподлобья. Обжег кожу: — Для меня неправильно, когда ты так мучаешься, принцесса. Все остальное — брехня. Лея наклонилась и прижалась губами к его лбу. — Нет, — шепнула она тихо, едва различив собственный голос. — Но спасибо. Ей снилось, что она снова в том начищенном до блеска зале, и в ушах не отзвучало еще таркиновское "добро пожаловать в сенат". На ней снова было платье, которое она не надевала с тех пор, как ей исполнилось семнадцать, коса — забрана в пучок руками заботливого дроида. И где-то здесь, на Корусанте, был ее отец, и, еще ближе, Кир и остальные товарищи по легислативной интернатуре. Но видела Лея только человека перед собой, все не выпускающего ее ладонь из крепкого рукопожатия. Она помнила свои мысли в тот момент: у него руки — как у скелета. Холодные, костлявые. Длинные худые пальцы с очерченными костяшками. Руки пианиста, по ошибке доставшиеся тому, кто всю жизнь будет жать не на черно-белые клавиши, а на курок. И лицо — череп, обтянутый кожей. Лицо, в отличие от рук, было правильным, подходящим. Прозрачными голубыми глазами на Лею смотрела Смерть. Таркин потянул ее за руку, увлекая в первое завихрение круга. Лея не любила танцы, по крайней мере — классические. Зазубрить последовательность движений, довести ее до идеала — несложно. Сложно — не чувствовать себя глупо, когда знаешь, что тебе все равно не хватает изящества, что в тебе по-прежнему слишком много от угловатого подростка и слишком мало от женщины. У Леи не было ни бездумной грации ее матери, ни спокойного благородства Мон Мотмы. И она никак не могла отделаться от мысли, что именно в такие моменты всем вокруг бросается в глаза, что она не была рождена в королевском доме. Но желания и предпочтения как всегда оставались за рамкой обусловленных ритуалов. Раз-два-три-четыре. Сильная рука на талии, пальцы скелета, обхватывающие ладонь. Как почти любой мужчина, Таркин был выше ее едва ли не на две головы. Со стороны они, наверное, смешны — девочка-подросток в объятиях старика. Но никого, чтобы посмеяться, вокруг не было. Они остались совершенно одни, и даже музыка куда-то исчезла. Только ритм, выбиваемый сердцем. Раз-два-три-четыре. Аккуратные туфли рядом с тяжелыми черными сапогами. Атлас, трущийся о грубое сукно. От Таркина пахло лавандой — запах, не подходящий ему так же, как партнерша. — Вы хорошо танцуете, — обронил он: то ли очередная насмешка, то ли проформа. — А вы хорошо льстите, — парировала Лея, с трудом поспевая за его широким шагом. — Вот уж чего я от вас не ожидала. — И правильно не ожидали, — дело было не в росте, но Таркин смотрел так свысока, что хотелось его ударить. — Лесть — вульгарна. Я стараюсь обходиться без нее. Лея открыла рот, ища ответ порезче, но задохнулась, притиснутая к его груди еще теснее. Жалобно заныл позвоночник. Раз-два-три-четыре. За иллюминаторами горели звезды. Холодно светили лампы на стенах. В океане тьмы виднелся маленький голубой шарик. Сердце заныло, противно и пронзительно. Разом нахлынуло все: страх, беспомощность, вина. Прижимающая ее к себе рука была до самого плеча обагрена кровью. Приказ был отдан. Грудь давило отчаяние, горло — тошнота. Лея привстала на цыпочки, отчаянно пытаясь сказать, выдохнуть... Таркин с ленивым любопытством наклонился. Лея неловко скользнула губами по его гладкому подбородку, прошептала, внутренне содрогаясь: — Пожалуйста. Таркин улыбнулся. Его вымазанные кровью пальцы прочертили влажную линию по ее бедру. — Не просите о том, чего не получите, принцесса. Это жалко. И снова — раз-два-три-четыре. Ритмические движения. Дыхание на ухо. Тошнота. Иллюминаторы залил ослепительный зеленый свет. Трель будильника вырвала ее из сна. Лея рывком села, стряхивая липкие прикосновения кошмара, воспоминаний, вымаргивая выжженный на изнанке век зеленый свет. Рядом заворочался Хан. Невнятно простонал: — Выключи эту дрянь. Лея махнула рукой над сенсорной панелью. Будильник смолк. Хан снова зарылся лицом в подушку и пробормотал: — Может, ну его? Залезай обратно. Лея наклонилась встрепать ему волосы. — Ты спи. Знаешь же, я и без тебя справлюсь. Хан обхватил ее поперек талии прежде, чем она успела встать. — Знаю. Но одну я тебя не пущу. — Ты готова? — спросила Мон Мотма. Лея пожала плечами. Конечно, она была готова. Она была готова с первой минуты, с того самого мига, когда Таркин впервые предстал перед судейской трибуной. Все последующие допросы, заявления, жалобы, ходатайства, лихорадочные показания и ответы тех немногих свидетелей, которых можно было допросить по этому делу, лишь оттягивали неизбежное. Предложения были составлены и заучены. Ничего нового. Как будто еще одно выступление в сенате. Как будто — обычная жизнь. Лея предпочла бы выступить первой, разделаться с этим как можно скорее, но понимала идею выставить ее завершающим аккордом. Как она и сказала Хану — показательный процесс. Показательный, так что она должна показать. Чудовищность содеянного — да. Но и то, что это ее не сломало, — тоже. В этом — смысл надежды. Встать даже после того, после чего не встают. Лея сделала глубокий вдох. Рассказать, пережить самый страшный день в своей жизни еще раз — сложно, но посильно. Снова оказаться в нескольких метрах от Таркина — тошнотворно, но все еще не худшее. Худшее, что игнорировать его не выйдет. Таркин отказался от адвоката — еще один демонстративный жест презрения к правосудию Новой Республики. И, хотя до сих пор, в отношении бывших коллег, он пренебрегал этим правом, как защищающий себя сам, Таркин мог участвовать в перекрестном допросе свидетелей. Точно в ответ на эти мысли, Мон Мотма сжала ее плечо. — Прокурор Джейсон знает свое дело. Никаких неуместных вопросов он не допустит. Лея натянуто улыбнулась. Дело было не в "неуместных вопросах". Дело было в том, что ей снова придется отвечать. Отвечать Таркину. Хотите, чтобы я выбрал другую цель — военную цель — назовите. систему. Лея потерла подбородок. — Все нормально. За последнюю неделю она произнесла эту ложь столько раз, что пора было уже в нее поверить. С этой стороны свидетельской трибуны Лея оказалась впервые. Странно было думать, что, сложись судьба чуть иначе, она запросто могла бы стоять здесь в качестве обвиняемой. На ней было ее старое белое платье. Еще один символ — не для публики, для себя. Замкнувшийся круг, завершившийся оборот. Все, что осталось от ее дома. Платье и пыль. — Пожалуйста, назовите свое полное имя. — Лея Органа, — в голос залезла хрипца, но едва заметная. — Род деятельности? — Сенатор. Краем глаза она видела его, рассеянно постукивающего указательным пальцем по столешнице. Чувствовала его взгляд, все такой же колющий. Запретила себе поворачивать голову. Уперлась глазами в стык потолка за стеной. — Вы были рядом с обвиняемым, когда он отдал приказ стрелять по Альдераану? — Да. Была. В тот день и десятки, сотни ночей после. Огонь при выходе на дистанцию поражения. Дантуин слишком далек, чтобы стать эффектной целью для демонстрации. Огонь при выходе на дистанцию поражения. Зеленый свет. — Опишите, как это произошло. Отстраниться. Это — не со мной. То, что она твердила себе в камере на Звезде Смерти. То, чему учил ее отец на — маловерятный — почти невозможный — Лея, я сделаю все, чтобы этого никогда не произошло, — случай, если ее будут пытать. Ни прошлого, ни будущего. Только настоящее, только — пережить. От секунды до секунды. От минуты до минуты. Пережить. — После того, как лорд Вейдер захватил мой корабль, меня держали в камере на Звезде Смерти, — услышала Лея свой голос. Она старалась говорить не слишком отстраненно — это произвело бы плохое впечатление. Но по-настоящему пропускать через себя все чувства заново было бы все равно, что совать руку в мясорубку. — Не знаю, когда именно, но за мной пришел лорд Вейдер. Он не объяснил, куда меня ведут, просто велел следовать за ним. Мы поднялись на капитанский мостик. Вейдер. Отец Люка. Тень Императора, умершая вместе с ним. Закрыв глаза, Лея все еще могла почувствовать его руку на своем плече. Россыпь синяков, не сходившую неделю после Явина. Слова лились уже сами, отученые, отточенные до автоматизма. — Там были гранд мофф Таркин и еще несколько офицеров. Мы подлетали к Альдераану, — держать спину прямо. Не поддаваться искушению скрестить руки или спрятать их за спиной. Бездумно протолкнуть слова сквозь горло. Это — не с ней. — Таркин сказал, что я определила выбор цели для его демонстрации. Она проскочила их перепалку, и это, конечно, тоже было ошибкой, тоже — упущенной возможностью. Красивая картинка: плененная мятежница, смеющаяся гранд моффу в лицо. Кто-то наверняка нашел бы ее колкие фразочки очаровательными. Хватило бы на череду ярких заголовков, хватило бы на череду смешков в зале. А ведь смех — самое действенное оружие против страха. Но для нее все эти насмешки — теперь были насмешками над собой. Дело не в храбрости, не в противостоянии воль, не в том, что ей тогда и не оставалось ничего, кроме как зубоскалить. Дело в том, что смеяться в лицо человеку, который затем одной фразой оборвет существование всего твоего мира, — унизительно не для него. Таркин смог заткнуть ей рот. Это поражение не смогли смыть сотни побед Альянса. "Я не знала." И это тоже — поражение. Черная пустота за иллюминаторами Звезды Смерти — вот мера всему. Она теперь жила в тени Леи. И будет жить даже после того, как приведут в исполнение смертный приговор. Неизбежность и неизбывность. Лея сделала глубокий вдох. — Я сказала, что он не может, что Альдераан мирная планета. Он сказал, что если я хочу, чтобы Звезда Смерти ударила по другой, военной цели, то должна назвать систему, где находится база мятежников. Она все еще буравила глазами стык между потолком и стеной. Зал был погружен в густую тишину. Лея знала, что если опустит взгляд, то найдет десятки лиц, светящиеся сочувствием, десятки, перкроенные ужасом и гневом. Она знала, где сидит Хан. Знала, что может зацепиться взглядом за него, как за якорь. Удержать под ногами пол, гудящий несуществующей вибрацией двигателей. Но не стала. Еще одна дань долгу. Как и там, она должна пройти через это одна. Может быть, тогда замолчат, наконец, призраки. Может быть, она перестанет быть призраком сама. — Я назвала Дантуин. Базы там не было уже много лет, но Империя об этом знать не могла, — еще один глубокий вдох. Еще один медленный выдох. — Таркин сказал, что Дантуин слишком далеко для эффектной демонстрации. И — приказал стрелять по Альдераану. Она могла повторить диалог слово в слово. Каждое предложение было вплавлено в мозг раскаленным клеймом. Могла, но хватит и этого. Негодующий ропот и так несся откуда-то издалеко, будто через толстый слой ваты. Не хватало только грохнуться в обморок прямо на свидетельской трибуне. Нет. Она сильнее. Звезда Смерти — ее последнее поражение. Судья постучал молотком, но и это было где-то далеко. Едва заметное движение на краю зрения. Медленно, борясь сама с собой, — не надо, — Лея повернула голову. Вблизи следы последних лет виднелись четче. В новых морщинах на лбу и у рта, в еще больше запавших щеках, хотя, казалось, куда уже — кожа обтягивала скулы так туго, что по всем законам физики давно должна была разойтись. Но на все эти следы времени, на довлеющее memento mori Лее было плевать. Она застыла, вглядываясь в его сухое угловатое лицо. Таркин улыбался. Вопросы прокурора отошли куда-то на задний план. Лея отвечала машинально, слово за словом, деталь за деталью. Узнала ли она кого-то из присутствующих тогда офицеров, говорил ли кто-то что-то еще, Вейдер... Все — за пологом, за мутным кислотным облаком. Лея не помнила, чтобы хоть раз в жизни испытывала такую ярость. Горящая черная злоба плескалась в венах жидким огнем. Давила горло, мешая словам. Поселилась в груди раскаленным шаром, от которого трещали ребра. Хорошо что она отказалась от предложения Люка. Хорошо что ее ладони не обтягивают черные перчатки, а за спиной не струится плащ. Хорошо что она еще владеет собой достаточно, чтобы стоять прямо и неподвижно. Потому что что-то в ней, отчаянно рвущееся наружу, верило: ей достаточно вскинуть руку и сжать пальцы. Успокоиться, отвести глаза уже не получалось. Их взгляды сцепились, как две разъяренные крысы. Никакой воли не хватало, чтобы снова протрезветь. Лицу Таркина не шла улыбка. Оскал подошел бы больше. Далекое эхо: — Сторона обвинения закончила, ваша честь. Еще дальше: — Сторона защиты, у вас есть вопросы? Надежда на то, что Таркин придержит язык, была мала. Тело сковало ледяное напряжение — резкий констраст с кипящим внутри гневом. В отличие от всех прочих, голос Таркина, скучающий, с какой-то даже ленцой, прозвучал будто у самого уха. — Есть, ваша честь. — Тогда приступайте. Лея закусила изнанку губы. Время, прежде тянувшееся невыносимо медленно, теперь и вовсе потекло назад, относя ее все дальше, сквозь месяцы, годы. "Мне начинает надоедать задавать один и тот же вопрос, так что спрашиваю в последний раз." "Очаровательны до самого конца." Лея вздернула подбородок, стряхивая невидимые пальцы. Медленно втянула воздух, щекочущий ноздри несуществующим запахом лаванды. "Я узнала вашу вонь." С новым упрямством уставилась в его светлые глаза. Таркин устроил руки на столе, переплел пальцы. "Назовите. систему." "Дантуин. Они на Дантуине." В висках заломило от ненависти. Пусть попробует сломать ее еще раз. Пусть попробует. Таркин подался вперед, разомкнул тонкие губы. Его голос разрезал воздух, как сталь. — Кроме того, что я уже слышал, вы не желаете выдвинуть против меня еще какие-нибудь обвинения? Вопрос вышиб из Леи воздух. Между двумя ударами сердца она успела оглушенно моргнуть, попытаться вдохнуть и не смочь. Злость выгорела, разом, в один миг. Снова детали: шепотки в зале, нахмурившийся судья. Снова — где-то далеко. Снова — только Таркин. Чуть приподнятые уголки губ, чуть прищуренные глаза. И — сосущая пустота в груди. Медленно, точно кукла на проржавелых шарнирах, Лея покачала головой. — Нет. Улыбка Таркина стала шире, на мгновение. Потом — исчезла вовсе, сменившись прежней скукой. Он откинулся на спинку стула. — Сторона защиты вопросов больше не имеет. Всю дорогу до дома Лея молчала. Хан несколько раз открывал рот, и каждый раз она мотала головой. В этот раз ее не привели в чувства ни знакомые стены, ни прячущиеся по углам воспоминания. Не глядя по сторонам, Лея молча прошла в ванную. Вытряхнулась из ботинок, сорвала с себя платье с бельем. Шагнула под душ, выкручивая кран вправо. Обжигающие струи полоснули кожу, уши затопил шум воды. Горло ободрал глухой рык. Лея с размаху засадила кулаком по стене. Рука взорвалась болью. Ей было плевать. Удар. Удар. Где-то хлопнула дверь. — Лея! — голос Хана прорвался сквозь кипучий шелест. Он стиснул ее руку, крутанул кран — слишком резко, теперь горящую кожу обдало холодом. — Ты совсем спятила?! Его лицо терялось в клочьях белесого пара. Лея дернула рукой, но Хан держал крепко. Подтащил ее ладонь ближе, разглядывая горящие алым костяшки. Вскинул потемневший взгляд. — Эй. Может, скажешь, все-таки, что происходит? — Ничего не происходит, — Лея попыталась нащупать кран свободной рукой. Голову уже ломило от холода. Хан будто и не замечал. Его волосы, обычно пушащиеся, как одуванчик, облепили лицо, мокрая рубашка обвисла на плечах. — Все уже произошло. — Что — все? — Хан сжал ее руку крепче. — О чем он говорил? — Ни о чем, — Лея дернула рукой. — Хан, пожалуйста. Я не хочу сейчас. Хан шагнул ближе, в самую сердцевину бьющих о кафель струй. Привлек ее к себе, не выпуская окровавленной руки. Лея почувствовала его губы на своей макушке. — Скажи мне. Было еще что-то, кроме Альдераана? — Нет, — выдохнула Лея. Потому что когда есть Альдераан, ничего другого быть не могло. Она не знала, поверил ли ей Хан, но позволила себе побыть в его руках еще несколько секунд. Даже сейчас, под холодной водой, он был таким теплым... С судорожным выдохом Лея отстранилась. — Мне нужно побыть одной. Проветрить голову. По лицу Хана было видно все, что он об этом думает. — Ты уверена? — Да, — она вышла из-под воды, потянулась к полотенцу. — Уверена. Хан был прав: кому-то их положения попасть в камеру к заключенному без лишних вопросов, даже без обыска, ничего не стоило. Это был недостаток системы, что-то, что следовало исправить, но сейчас Лее оставалось только порадоваться. Если бы радость могло иметь к ее нынешнему положению хоть какое-то отношение. Отъехавшая дверь с тем же тихим шипением закрылась за спиной. Внутри камер наблюдения не было, и Лея невольно задалась вопросом: показалось ли хоть что-то из ее сваянного на коленке объяснения дежурному охраннику заслуживающим доверия, или дело было в негласном понимании, негласном одобрении? Это тоже было неправильно, тоже не укладывалось в чертеж здания, которое они пытались возвести на руинах Империи. Но рассуждения о правильном и неправильном сейчас казались такими же далекими, какой казалась ее старая жизнь во время заключения на Звезде Смерти. Эта камера была немногим больше, чем та, где ее держали на станции. Прошло достаточно лет, Лея более-менее переборола оставленную теми днями клаустрофобию, но низкий потолок и смыкающиеся вокруг стены все равно давили на мозг. Впервые в жизни Лея видела Таркина без формы. Странное зрелище — все равно что черепаха без панциря. Арестантская роба обтягивала его костлявые плечи, подчеркивала и без того кричащую худобу. Но, повернувшись на шум и оттолкнувшись локтем от узкой койки, сел он так, будто устраивался в кресле на военном совете. Все такой же чеканно-прямой, лишь позабавленным изгибом губ нарушающий свою бесстрастную отстраненность. Несколько секунд оба молчали. Потом Таркин осведомился: — Чем обязан столь позднему визиту? А впрочем нет, не отвечайте. Позвольте мне угадать, — он постучал пальцем по подбородку. — Вам, как и мне, наскучил парад пустословия, и вы решили прекратить этот фарс. Похвально. "Я удивлена, что вам хватило смелости взять на себя ответственность." Опять эта рифма. Тогда — сейчас. Лея хмыкнула, отчетливо ощущая тяжесть бластера на поясе. — Вы полагаете, я за этим пришла? Взять правосудие в свои руки? Даже сидя, Таркин был с ней почти одного роста, так что ничто не мешало его фирменным взглядам свысока. — Не вижу ничего, что могло бы вас остановить, — он нарочито медленно, почти картинно вскинул руки. Свободные рукава робы складками сползли к локтям, обнажив жилистые запястья. — Уж по крайней мере, не я. У меня нет привычки сражаться в заведомо проигранных сражениях. Челюсти заломило — Лея и не заметила, как сильно сжала зубы. — О вас никто и не спрашивал, — на язык просилось привычное "губернатор" или "гранд мофф", но Таркин больше не был ни тем, ни тем, а пачкать губы его фамилией не хотелось отчаянно. — Вам это понять сложно, но есть еще такие вещи, как уважение к закону и вера в справедливый суд. Взгляд, которым наградил ее Таркин, принадлежал взрослому, выслушивающему лепет ребенка. Лея привыкла к чужой снисходительности. Ее политическая карьера началась рано, и сложно было ожидать от умудренных жизнью сенаторов, чтобы они всерьез относились к девчонке полтора метра ростом. Но рано или поздно ей всегда удавалось поставить себя так, чтобы ее словами по крайней мере не пренебрегали в открытую. С Таркином это не работало. Можно было сострясать воздух сколько угодно и не пробить ни трещинки в его равнодушном высокомерии. — Бросьте эти игры, принцесса. Справедливый суд? Не смешите меня, — Таркин провел рукой по редеющим волосам, приглаживая их назад. — Там, где победители судят проигравших, справедливости не бывает. — Поражаюсь вашей бесстыжести, — процедила Лея. — Новая Республика дала вам то, что никогда не дала бы нам Империя, и у вас еще хватает наглости упрекать нас в несправедливости. — Да, хватает, — невозмутимо согласился Таркин. — Я никогда не утверждал, что правосудие Империи было справедливым. Но оно было честным. — Лея не успела возмутиться. — Да, честным. Сильные пожирают слабых — это, если угодно, закон природы, а что может быть честнее? Лея покачала головой. Легко было забыть, что за отточенным корусантским акцентом и периодическими проблесками галантности, Таркин оставался дикарем с Внешнего Круга. — Это варварство. — Это правда жизни, — Таркин откинул голову назад, пронизывая ее спокойным взглядом. — И вы отведали ее на своей шкуре. Так что избавьте меня от проповедей. Мы оба знаем, что вы не питаете такого пиетета к "справедливому суду", как пытаетесь тут продемонстрировать. — Я не... — У вас есть бластер, принцесса, — перебил Таркин. — У меня — нет. Так что вы можете прострелить мне череп, и будете в своем праве. Так же, как я имел право делать с вами все, что мне угодно, пока вы были в плену у меня. Щеки обожгло болезненным жаром. Бластер повис на поясе еще тяжелее. Лее понадобилось несколько глубоких вдохов, прежде чем она смогла выплюнуть: — Вы, может быть, не заметили, но Империя и ее идеология, потерпели крах. Ни о чем не заставляет задуматься? Таркин дернул бровью. — Только о том, что, несмотря на это, вы все еще играете по ее правилам. Ах нет? — он снова не дал ей вставить и слова. — Ну тогда расскажите мне, что сегодня заставило вас так любезно придержать язык? Лея закусила изнанку губы, чувствуя, как ползет по язык медный привкус. В груди тянула черная воронка. — Ваших военных преступлений и так хватит на десяток смертельных приговоров. Не вижу смысла прибавлять к этому еще... неподобающее обращение с пленными. Слова осели на языке кислой гнилью. Они не передавали даже того смысла, что должен был быть в них заложен, не говоря уже обо всем остальном. — Ну полно, — Таркин встал, так резко, что Лея отшатнулась. — Вам противно быть жертвой, вот и весь ответ. Стыдно быть слабой. Стыдно признаться, что я не только уничтожил вашу планету, но еще и... как вы сказали? Неподобающе обошелся с пленной? — его ноздри раздулись в сухой насмешке. — Вы слово-то произнести боитесь, куда уж там — рассказать во всеуслышанье, что я с вами сделал. И это правильно. Быть слабым — унизительно. Уж кому как не вам об этом знать. Подступила тупая обреченность — спорить с Таркином было все равно, что спорить со стеной. Его чудовищная картина мира была незыблема. — Сядьте, — приказала Лея отрывисто. Таркин не шелохнулся. — Заставьте меня. В его тоне даже не было вызова. Просто предложение, ультиматум. Лея потрясла головой. — Не устраивайте цирк. Таркин хмыкнул и, не сводя с нее пронизывающего взгляда, шагнул вперед. Бластер оказался в руке Леи быстрее, чем она это осознала. Холодно блеснувшее дуло уперлось Таркину в грудь. Сердце ходило ходуном, но руки не дрожали. — Сядьте, — повторила Лея. Таркин приподнял угол губ. — Вот это другое дело. И неторопливо опустился назад на койку. — Понимаете теперь, о чем я? — Я понимаю, что вы больны, — выцедила Лея. Среди подсудимых хватало тех, кто пытался разыграть карту клинического безумия. Ни одному из них она, да и почти все, кто следил за процессом, не верили ни на грош. Но вот Таркин... Думать о нем, как о безумце, было легче. Просто потому, что психически здоровые люди не должны быть такими. Но Лея была знакома с этой западней. Это была все та же часть нее, что отказывалась видеть в Вейдере человека, а не сокрушительную силу природы. На самом деле все было проще — и в сто крат сложнее. Таркин словно и не слышал. — Согласитесь, это приятно. Оказаться с другой стороны, — он чуть наклонил голову, точно подставляясь под поцелуй бластера. — Не колеблитесь, принцесса. Вы заслужили эту маленькую радость. За Альдераан и за... все остальное. "Все остальное". Кривое отражение: тесная камера, висящий в воздухе смертный приговор, закрытые двери и никого, чтобы это остановить. Снова потянулось молчание. Зрачки Таркина сами были, как два черных дула. И кто же кого перебуравит... Сны и воспоминания смешались в вязкую кашу. Ей снова шестнадцать, и она снова протягивает ему руку. Ей снова девятнадцать, и она снова смотрит, как исчезает в зеленой вспышке Альдераан. Она снова в камере, и у него все такие же ледяные глаза и все такие же ледяные пальцы. Он снова обжигает ее ухо шепотом: не просите о том, чего не получите, принцесса. это жалко. Он снова победил. Лицо Таркина оставалось неподвижным, даже пленки пота не выступило на высоком морщинистом лбу. Конечно, он не боялся смерти. Ни смерти, ни боли — в этом они были похожи. Лея медленно опустила бластер. Во взгляде Таркина мелькнула усталая досада. — Вы никогда не устаете разочаровывать. Лея покачала головой. — Думайте что хотите. Я не для этого сюда пришла. — Да? А для чего же? Лея убрала бластер в кобуру. — Захотелось еще раз взглянуть на вас перед казнью. И снова — эхо, кривое отражение. Таркин хмыкнул. — Недостатка в возможностях у вас не будет. Этот судебный процесс будет тянуться по меньшей мере еще несколько месяцев. — Может быть, — согласилась Лея. — Но тратить на него время я больше не намерена. — Убегаете, — констатировал Таркин с сухой насмешкой. — Ну и ну, принцесса, что же подумают люди? Уж не то ли, что вы боитесь? — Если бы боялась, меня бы здесь не было, — в этот раз обошлось даже без глубокого вдоха. Она почти могла дышать свободно. — Думаю, я уже надоказывалась. — Хм. Секунда, и блеклый интерес из глаз Таркина исчез окончательно. Он пожал плечом, будто отгоняя севшую на него муху, и, точно Леи здесь уже не было, снова вытянулся на койке. Тусклый свет вычертил его резкий профиль и вперенный в потолок взгляд. Все было кончено, все — сказано. Отпущено — конечно, нет, но, может быть, хотя бы какая-то часть... Уже на пороге ее догнало: — Принцесса? Лея обернулась. Таркин наблюдал за ней краем глаза. — Знаете, вы ведь будете об этом жалеть. Очень может быть — всю жизнь. — Об этом? — Об этом, — Таркин махнул на ее кобуру. — О том, что не пропихнули мне этот бластер в глотку и не выстрелили. Брови сами поползли вверх. — Ну и фантазии у вас, Таркин. Фамилия, наконец, легла на язык и, удивительное дело, не обожгла. Даже не оставила такое уж мерзкое послевкусие. Все однажды выгорает. Все — даже то, что забыть нельзя. — Ах, прошу прощения, — Таркин изогнул губы. — Вам это, разумеется, известно из первых рук. Он снова ее провоцировал, но в этот раз Лея почти ничего не почувствовала. В рану было втерто достаточно соли, чтобы нервные окончания отмерли — хотя бы на время. Вместо того, чтобы оскалиться или огрызнуться, она спросила: — А вы? Вы хоть о чем-то жалеете? Таркин повернул голову — в три четверти пресной улыбки. — Нет, принцесса, — было слышно: он не лгал. — Совершенно ни о чем. Когда Лея вошла, Хан мерил шагами кухню. Заслышав ее, тут же обернулся с искаженным лицом: раздражение пополам с облегчением. — Я клянусь, принцесса, ты меня однажды... Лея встала на цыпочки и зажала ему рот ладонью, не давая закончить. Хан уставился на нее, темно и пристально. — Все, — шепнула Лея. — Я — все. Чуть развела пальцы, позволяя Хану буркнуть в образовавшуюся щель. — Что — все? — Все — все, — и: — Я люблю тебя. Хан вскинул брови: — Вот так новость. А больше ты мне ничего рассказать не хочешь? — Может быть, потом, — Лея опустила руку. Уткнулась лбом Хану в ключицы, чувствуя, как больное забродившее напряжение, наконец, покидает ее. Держать себя в железной оболочке несложно. Сложно — хотя бы на пару минут из нее выбраться. Дыхание Хана защекотало макушку: — Ты же знаешь? Что бы ты ни рассказала, это ничего не изменит. Между нами — ничего. — Да, — это она знала. Дело было не в том, что между ними. Дело было в ней. Но, может быть, Хан прав и здесь. Как ни сложно в это поверить, он вообще часто оказывался прав. — Знаю. — Ну вот и хорошо, — Хан приобнял ее за плечи и подтолкнул к дверям в спальню. — А теперь давай уже, наконец, выспимся.