I часть: Эхо, которого не ждали

      Несмотря на то, что Смотрящий воплощал собой Время и Смерть, держал в ладонях нити начал и концов всех вещей, Он, в отличие от многих, мог создать ребёнка. Точнее, теперь мог.       Этот парадокс висел в воздухе, словно невысказанный вопрос, который каждый боялся задать вслух.       Почему Он не сделал этого? Почему за бессчетные эпохи Он ни разу не переступил грань, отделяющую бесстрастное наблюдение от деятельного творения?       Потому другие сами находили ответы в шепоте ветров, в отблесках звёзд, в тревожных взглядах, брошенных исподволь.       «Боязнь других Богов»       Они дрожали перед Ним.       Даже Боги боялись Его.       В Его присутствии вечные существа ощущали хрупкость своего бытия, словно тонкие стеклянные фигуры на краю пропасти.       Он не просто хранил время, нет, Он был живым доказательством их конечности. Его молчание, Его неподвижность, Его неизменность шептали им одну и ту же истину: ничто не вечно. Даже их власть, даже их бессмертие это лишь миг в ладони Времени.       И потому в их умах рождалась иная мысль, обратная сторона страха:       «Смотрящий боялся Богов»       Но это было не так.       Природа Смотрящего исключала легкомысленные решения. Каждое действие, которое Смотрящий решил делать помимо наблюдения, резонировало в ткани мироздания, а создание новой жизни могло стать не просто рождением, оно могло обернуться сдвигом осей, изменением баланса сил, трещиной в устоявшемся порядке.       Смотрящий знал, Его бы ребёнок не был бы обычным дитя, как были другие полубоги. Не полубогом, не мимолетно сияющей звездой среди множества. Он стал бы символом. Знаком. Ключом. Клинком, обращенным против тех, кто дрожал перед властью Времени.       Боги не стали бы сохранять жизнь Полубога Времени. Нет. Они растерзали бы его — не ради власти, не ради выгоды, а чтобы причинить Времени незабываемую боль. Чтобы показать: даже Оно не всесильно. Чтобы разбить зеркало, в котором они видели собственную конечность.       Потому Смотрящий и не создал потомства. Не из‑за неспособности. Из‑за ответственности. Из‑за понимания, что одно‑единственное «да» может стать началом конца не только для Него, но и для всего, что Он оберегал.       Именно это жило в умах иных — и Богов, и тех, кто лишь краем судьбы касался Смотрящего.       И… они были не правы.       Да, Боги боялись Его. Но причина, по которой Он не творил жизнь, лежала вовсе не в страхе — ни их, ни Его.       В первой временной вселенной, как ни парадоксально это звучит и как бы его щеки не покрывались белым инеем от смущения, Смотрящий не мог стать отцом. Не обладал такой властью, не в том смысле, в каком понимали её прочие существа.       Он наблюдал. И только наблюдал. Больше ничего.       Потому, тогда Он и не задумывался о том, как мог бы выглядеть Его ребёнок. Образ будущего потомства не тревожил Его мыслей, не было почвы для этих размышлений.       Но, даже когда возможности изменились, когда Лололошка переписал вселенную и открыл перед Смотрящим дверь, которую прежде нельзя было даже вообразить, появилась новая преграда.       Преграда не внешняя, не навязанная законами мироздания, а внутренняя.       Смотрящий не знал, кого Он хочет создать.       Эльфа? Фею? Существо, подобное бабочке, чьё существование — миг, но полный невыразимой красоты?       Выбор, дарованный новой реальностью, оказался не облегчением, а испытанием. Бескрайний простор возможностей парализовал волю. Каждое возможное творение несло в себе не просто облик, а судьбу, значение, эхо в ткани мироздания.       Лололошка переписали вселенную и дал Ему выбор, но этот выбор был таким сложным. Поэтому, Смотрящий поступил, как безответственный ребенок: решил не брать ответственность и никого не создал.       Сожалеет ли Он об этом?       Это трудный вопрос.       Смотрящий не из тех, кто испытывает человеческие эмоции или желания. Его сознание — это не зеркало, отражающее мимолетные порывы. Оно — это линза, фокусирующая бесконечность.       И в этой бесконечности, возможно, где‑то таится ответ.       Или ещё один невысказанный вопрос. На который, к сожалению, не может ответить даже Смотрящий.       Но, это не значит, что в бытие Смотрящего не было радостей.       Рома.       Рома был его радостью. Его другом.       Их встреча не была случайной.       Смотрящий сам выбрал момент, сам направил нити судьбы так, чтобы они переплелись в нужной точке пространства и времени. А монстр… монстр появился как нельзя вовремя, словно последний штрих в тщательно выверенной картине.       И вот Рома оказался на тонкой грани между жизнью и смертью, там, где время теряет власть, а вечность приоткрывает свои врата.       Для Смотрящего, чья сущность заключалась в наблюдении, дружба является… странным, но не чуждым. Он не испытывал потребности в близости, как другие, однако друзья у него всё же были. Джодах — один из них.       Их дружба родилась не из тепла, а из взаимного признания. Два существа, стоящие по ту сторону обычных человеческих мер, нашли друг в друге достойного собеседника — того, кто способен понять.       Джодах — скайзенец, возомнивший себя Богом. Его жажда власти, способность поглощать чужие жизни, одержимость знанием будущего через демонические глаза — всё это могло бы сделать его врагом Времени. Но вместо этого он стал… собеседником.       Их беседы напоминали шахматную партию: каждый ход — идея, каждый ответ — новый уровень понимания. Каждый аргумент Джодаха, каждый его дерзкий вывод встречал спокойный, взвешенный ответ Смотрящего. И наоборот: за каждым молчаливым наблюдением Смотрящего следовала острая, парадоксальная мысль Джодаха. Это была дружба разумов, а не сердец.       Конечно, это не значит, что с взлетами у них и не было падений.       Когда Лололошка разрушил Видомнию, Джодах обрушил на него гнев, обвинив доверчивого «дурачка»… тут Смотрящий ощутил смешанные чувства.       С одной стороны, Джодах был прав. Лололошка не должен был появляться в Видомнии. Его присутствие там нарушало баланс, держало на грани срыв целого пласта реальности.       С другой… появление Лололошки было неизбежно. Предсказуемо, как восход солнца. Как трещина в стекле, которая рано или поздно разойдутся.       —Я не понимаю, Старина, не понимаю!       Смотрящий молчал.       — Сколько бы я не смотрел, сколько бы я не пытался что-либо исправить, его будущее я увидеть не могу…       Он знал: Джодах злится не из‑за башни. Не из‑за хаоса. Он злится, потому что увидел в Лололошке то, что всегда отрицал в себе — неконтролируемую переменчивость. То, что делает существо живым. То, что Джодах никогда не мог предсказать, сколько бы не пытался.       А Смотрящий… он просто наблюдал.       Как всегда.       Но в этот раз в его безмолвном взгляде читалось нечто новое — не осуждение, не согласие, а понимание.       Потому что даже Время учится. Даже Время меняется. Даже Время… дружит.       Их, Джодах и Смотрящего, дружба была похожа на кристалл — красивый, прочный, но холодный. Каждый гранец отточен логикой, каждый отблеск — отражением взаимного признания. Они говорили на языке идей, где эмоции были лишними, а чувства — не более чем помехой для чистого разума.       Правда, теперь, Джодах снова в его тюрьме, как и тогда...       С Ромой всё было иначе. С самого начала.       Рома не пришёл как равный — он оказался на грани смерти, между мирами. Смотрящий выбрал его, но не как инструмент, не как подопытного, а… ещё тогда он не мог определить. Собеседника? Ученика? Друга? Тогда ответ ускользал.       В тот момент Его преследовал страх — глухой, почти забытый: страх повторения. Страх, что фиолетовый междумирец снова окажется в ловушке отчаянных попыток изменить прошлое. Смотрящий знал цену таких попыток — она измерялась трещинами в ткани реальности, она причиняла ему боль.       С Лололошкой… они тоже дружили. Но эта дружба была иной — словно эхо далёкой мелодии, звучащей сквозь трещины реальности, то затихающей, то вновь пробивающейся сквозь хаос мироздания.       Смотрящий впервые обнаружил Лололошку в безмолвной пустоши — месте, где время не текло, а застыло неподвижной дымкой, словно воздух перед грозой. Бескрайняя белизна простиралась вокруг, лишённая теней и звуков, и лишь в самом её центре, словно рана в ткани небытия, сидел юноша.       Лололошка сжимал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, а вокруг него пульсировали хаотичные всполохи энергии — его сила вырывалась наружу, не подчиняясь воле, расчерчивая пустоту ослепительными зигзагами. Он пытался встать, сделать шаг, уйти — но каждый раз невидимая сила возвращала его на место, будто мир сам не желал отпускать то, что ещё не обрело формы.       Смотрящий не вмешивался сразу. Он наблюдал — не как надзиратель, не как судья, а как тот, кто слишком хорошо знал цену ошибок. В его взгляде, холодном и неизменном, читалась молчаливая мудрость: если помочь сейчас, Лололошка никогда не научится выбираться самостоятельно. Ведь истинная сила рождается не из подсказок, а из падений, из боли, из попыток снова и снова подняться.       Тишина длилась долго — настолько долго, что сама вечность, казалось, затаила дыхание.       Надо ли говорить, как Лололошка был напуган его взглядом?..       — Ты такой холодный… ты поэтому носишь куртку? — его голос прозвучал неожиданно звонко в этом беззвучном пространстве. Он протянул руку, коснулся запястья Смотрящего — и тут же отдёрнул, вскрикнув от боли. На нежной коже проступили белые волдыри, словно от прикосновения к льду, раскалённому до предела.       [Взгляд Смотрящего ничего не выражает]       — Эй! Мне между прочим больно! — возмутился Лололошка, тряся рукой, будто пытаясь сбросить с неё невидимый холод.       «Дурак», — мысленно произнёс Смотрящий, едва сдерживая едва уловимый жесты, похожий на желание закатить глаза и цоканье после.       Так началось их странное, парадоксальное сближение — дружба, которая одновременно обжигала и согревала, пугала и вдохновляла. Дружба, в которой один учил терпению, а другой — смелости. Один знал всё о времени, другой — ничего о границах.       И пусть поначалу это выглядело как противостояние холода и пламени, постепенно стало ясно: именно в этом столкновении рождалось нечто новое. Что‑то, чего не было ни в вечности Смотрящего, ни в безрассудной энергии Лололошки.       Это была дружба — долгая, мучительная и в то же время единственно возможная.       Когда Архей был запечатан, Лололошка оказался оторван от Первых — от тех, кто составлял его семью. Разлука превратилась в незаживающую рану: каждый новый день словно ножом вскрывал её заново, не позволяя даже тонкой корочке времени прикрыть боль.       Он бродил по границам миров, будто призрак, тщетно ищущий дверь в родной дом. Вслушивался в шёпот ветров, всматривался в переливы сумеречных сфер — всё в надежде уловить хоть отголосок знакомых голосов. Но пространство безмолвствовало. А может, и смеялось над его бесплодными попытками — кто знает?       Смотрящий видел всё. Видел, как плечи юноши всё ниже сгибаются под тяжестью одиночества, как в глазах, прежде искрившихся любопытством, теперь плещется глухая, вязкая тоска. И — что совершенно не вязалось с его вечной, бесстрастной натурой — испытывал острое желание помочь.       Не по долгу. Не из чувства ответственности. Просто смотреть на эту боль стало невыносимо.       Они шагнули сквозь мерцающую завесу — и оказались в месте, где само понятие «течение времени» утратило смысл.       Здесь не существовало рассвета и заката. Не было вчерашнего дня и завтрашнего. Лишь бесконечное «сейчас», растянутое в безвременье.       Лололошка впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Опустился на траву, которая не примялась под его весом, закрыл глаза — и на миг показалось, что боль отступила, растворилась в этой неподвижной вечности.       — Это… странно, — прошептал он, касаясь листа, который оставался недвижим под его пальцами. — Но спокойно. Спасибо, Старина.       Смотрящий не произнёс ни слова, как и всегда. Он просто стоял рядом, наблюдая, как постепенно расправляются плечи юноши, как напряжение капля за каплей покидает его тело. Это молчание было глубже любых речей — в нём таилось понимание, которого не выразить словами.       Но даже в этом безвременном раю тень разлуки не исчезла. Она лишь затаилась, подобно боли, приглушённой снадобьем, но не исцелённой до конца.       Обретя в безвременье краткий покой, Лололошка начал искать иные пути. Больше он не метался вслепую — в его действиях появилась холодная ясность, рождённая из глубины отчаяния.       А затем совершил шаг, которого Смотрящий никак не мог предвидеть.       Он разорвал Его собственную суть на нити, и каждый разрыв отдавался в Нём звоном разбитого стекла. Время вздрогнуло.       Лололошка разделил его силу на ветви — и это причинило ему невыносимую боль. Каждое решение, каждое дробление силы порождало новую линию реальности — тонкую, хрупкую, но живую. Время перестало течь единым потоком. Оно разветвилось, подобно древу, чьи побеги тянулись в разные стороны, не ведая, какой из них устоит.       Тихий мирок, созданный как убежище, стал точкой отсчёта для новой эры. Эры, когда время утратило единство. Эры, когда каждый выбор начал рождать бесконечное множество возможностей.       Эры, когда боль одного человека положила начало новому порядку.       Но, отчаяние может превратиться в надежду.       Время — река с тысячей русел. Бесчисленные потоки вились, переплетались, исчезали в туманной дали, каждый со своей судьбой, своим ритмом, своей правдой. Когда Лололошка соединил их в одно, вода потекла иначе — не плавно, не естественно, а с надрывом, с хрипом, будто сама материя времени сопротивлялась этому насильственному единению.       Смотрящий наблюдал — и не мог постичь до конца, что же произошло. Он чувствовал пульсацию новых потоков, слышал их шёпот, видел, как они вспыхивают и гаснут, рождая и уничтожая миры в едином миге. Но одно он понял с леденящей ясностью: самое глубокое русло, то, что должно было стать сердцем новой реки, оказалось… пустым. До боли пустым.       В нём не было ни прошлого, ни будущего. Ни воспоминаний, ни надежд. Лишь бездонная пустота, отражающая утрату, которую Лололошка так и не смог заполнить. Это русло стало памятником — молчаливым свидетельством того, какую цену пришлось заплатить за новое начало.       Время снова было цело.       Смотрящий медленно покачал головой. Он больше не желал возвращаться к этим воспоминаниям. Они были слишком горько‑сладкими — такими, что вряд ли кто‑то смог бы до конца понять их вкус.       Он решил подумать о другом.       Рома…       Что-то тёплое заурчала у него под курткой.       Рома не стремился понять Время. Он просто жил в нём, не замечая границ, не пытаясь их переступить. В его присутствии само понятие «границы» теряло смысл.       Рома приносил в мир Смотрящего то, чего там никогда не было: смех, внезапный и звонкий, как разбитое стекло; растерянность, искреннюю, без тени стыда; порывистость, от которой даже вечность на миг теряла равновесие.       Смотрящий стал для него наставником — не по долгу, а по тихому, неосознанному желанию уберечь. Защитником — не из обязанности, а из нового, странного чувства: это тепло нельзя потерять. Иногда — терпеливым наблюдателем хаоса, который Рома творил с беспечностью ребёнка, играющего с огнём.       А Рома… он не пытался изменить Смотрящего. Не стремился перекроить его сущность, не искал в нём отклика на свои эмоции. Он просто был рядом — со всеми своими ошибками, озарениями, нелепыми идеями и внезапными прозрениями.       И Смотрящий учился.       Учился понимать логику Ромы — хаотичную, иррациональную, но до боли настоящую. Учился видеть мир через призму его восприятия: где звёзды — не вечные светила, а просто красивые огоньки, а течение времени — не закон, а лишь фон для жизни.       Иногда они просто сидели рядом. Смотрящий наблюдал за звёздами — яркими, как глаза Ромы, — и видел в них вечные узоры, сложнейшие схемы причин и следствий. Рома смотрел на игру света на воде и видел сказку, которую мог бы рассказать детям у костра. И это молчание, наполненное присутствием друг друга, было громче любых речей.       Рома был смертным (теперь — нет), но сохранил ту самую уязвимость, которая делала его живым. Его смех, его растерянность, его порывистость — всё это было хрупким, как мыльный пузырь, и оттого — бесценным.       Смотрящий, веками наблюдавший за мирами, вдруг обнаружил, что хочет защищать это тепло. Не из долга, не из обязательства — из тихого, незнакомого прежде желания: пусть это продлится побольше.       И тогда он ощутил это — впервые.       Лёгкое, почти неуловимое покалывание в том месте, где у смертных находится сердце. Не боль, не волнение — а что‑то новое. Что‑то, для чего у Времени ещё не нашлось названия.       Это было… приятно.       Это было доверием. В этом жесте читалась вся суть их дружбы: без формальностей, без оглядки на величие Времени. Рома просто делал — потому что верил: Смотрящий поймёт.       Джодах в прошлом избавлял его от головной боли под названием «временные парадоксы». Почему Рома не мог поступить так же? Тем более что ситуация напоминала тот момент, когда время начало расходиться на ветви. Рома, по сути, тоже избавил его от боли.       Но, что-то не давала Смотрящему покоя после отрезания кусочка плаща.       На его безликим лице появлялся белый иней, а холодное сердце билось в предвкушении. Будто, его сущность знала, что происходит, когда как сознание находилось в безведении.       Но это было не возможно!       Его сущность и сознание всегда пребывали в полном согласии друг с другом.       Почему же теперь сущность вела себя всё более странно?       Было ли это беспокойство из‑за того, что Рома сделал нечто неочевидное с кусочком плаща? Но тот находился в тюрьме, в пространстве Смотрящего.       Тогда‑то и произошло неожиданное.       Смотрящий почувствовал, как из его плаща что‑то создали.       Не просто использовали чтобы манипулировать временем, нет, сотворили.       Это было не действие, а рождение. Тончайшая вибрация пробежала по его телу, что-то приятное произошло в его холодном сердце, едва уловимая, но безусловная, как первое прикосновения матери к ребенку.       Он попытался ухватить суть происходящего, доказать себе, что ошибся. Но не смог.       Его сознание, привыкшее к абсолютной ясности, впервые столкнулось с преградой. Что‑то внутри него, то, что всегда было единым с его волей, теперь скрывалось за завесой. Оно существовало отдельно, как чужеродный элемент, как семя, брошенное в почву, о которой никто не знал, что она плодородна.       Смотрящий замер.       Это не было магией в привычном смысле. Не заклинание, не ритуал. Это было творение — чистое, как первый вздох, и столь же необратимое.       Смотрящий закрыл глаза. Он попытался прислушаться — не к звукам, не к словам, а к пульсу творения.       Плащ Смотрящего дрогнул, словно живой. Нити времени, сплетённые в его материи, начали распадаться, образуя вихрь времени.       И тогда он понял.       В полутёмной лаборатории царил хаос. Рассеянный свет из высокого окна падал на захламлённый стол, выхватывая из сумрака россыпь бумаг с набросками, схемами и торопливыми пометками. Чертежи были испещрены стрелками, вопросительными знаками и обведёнными кружками фрагментами — словно Рома пытался ухватить ускользающую мысль, зафиксировать то, что ещё не обрело чёткой формы.       Рома стоял посреди этого беспорядка, сгорбившись над столом. Его белая рубашка была испещрена пятнами — золотая кровь растекалась по ткани, оставляя на манжетах и груди причудливые узоры. Капли падали на столешницу, смешиваясь с чернилами и образуя странные, почти мистические разводы. Пол тоже был запятнан — следы босых ног Ромы тянулись от двери к столу и обратно, будто он метался между идеями, не находя покоя.       В руках он бережно держал младенца. Малыш был крошечным, почти невесомым, но в его чертах уже угадывалась необычайная сила. Лицо ребёнка было испачкано золотой кровью Ромы — она блестела на щеках и подбородке, словно драгоценная пыль. Младенец тихо сопел, изредка шевеля пальчиками, будто пытался ухватиться за край реальности.       Вокруг — ни звука, кроме прерывистого дыхания Ромы и редкого шороха бумаги, сдуваемой сквозняком. На одном из листов, наполовину залитом кровью, виднелась надпись, выведенная дрожащей рукой: «Если смешать мои силы и Бога…». Рядом — грубый набросок младенца, окружённого вихрями энергии.       Рома смотрел на ребёнка, и в его глазах читалась смесь трепета и страха. Он провёл пальцем по щеке малыша, стирая каплю золотой крови.       — Получилось… — прошептал он, и голос дрогнул. — Ты настоящий.       Малыш улыбнулся, и в этом беззубом смехе было что‑то древнее, как само Время.       На краю стола мерцал обрывок плаща. Нити времени пульсировали, будто сердце, которое он украл у вечности.       — Ты бы гордился, Тад, — прошептал он. — Я не могу стать отцом биологически, но… я смог создать.       В голове вспыхнули образы: Карл и Дин, смеющиеся в саду, Эграссель называющий его дядя.       — Вальд, а ты говорил, что я не смогу дать потомства!..       Голос звучал глухо, будто он сам ещё не верил в то, что создал. Рука, державшая младенца, слегка дрожала, но Рома не отпускал его — будто боялся, что этот хрупкий комочек тепла исчезнет, растворится в хаосе лаборатории, как было и с прошлыми попытками.       На краю стола, среди разбросанных инструментов и склянок, лежал обрывок плаща Смотрящего. Ткань мерцала, будто живая, и от неё исходило едва уловимое свечение. Оно пульсировало в такт дыханию Ромы, словно связывая его с чем‑то большим, чем просто комната, чем просто момент.       Рома опустил взгляд на малыша, на кровь, на чертежи — и вдруг усмехнулся.       — Ну что, маленький… теперь нам вдвоём придётся разбираться, что мы натворили.       Малыш хихикал.       — О?.. Любишь смеяться, малыш? — тихо, почти шёпотом слышится от Ромы. — Тогда, как насчёт Лололошка?       Сердце Смотрящего вздрогнуло, Он будто больше не мог ничего слышать.       — Смеющийся парень, — прошептал Рома. — Ты даже не знаешь, сколько сил ты стоишь.       Маска на его лице растаяла, оставив лишь улыбку.       Где‑то в глубине Смотрящий закрыл глаза и глубоко вздохнул.       Тревога превратилась в решимость       Придётся исправить последствия.       [В ледяном сердце Смотрящего слышится тревога]       Маленький свёрток в Роминых руках смеялся звонко, безоглядно, будто насмехаясь над безмолвной болью, сковавшей сущность Времени.       — Старина! — Рома выглядел радостно. У него только что появился сын, который является полубогом Времени. Рома вообще был в курсе, кого создал? — Это Лололошка!       Рома протянул свёрток вперёд — бережно, с гордостью, словно вручал самое драгоценное сокровище мироздания.       Это не просто ребёнок. Ребенок созданный из его сил и сил Первых, это… трещина в ткани времени. Он будет притягивать хаос, как магнит. Но почему услышав его имя, Он не был удивлен такому исходу?       Кошмар. Смотрящему не снились сны, но это определённо был кошмар.       Он знал. Всегда знал. Где‑то в глубинах вечного сознания тлела искра предощущения: Лололошка однажды появится. Но знание теории — не значит подготовка к практике. Судьба никогда не смягчит удара реальности.       Это не значит, что в Нем не таились сомнения. С Лололошкой всегда была так, он был непредсказуемым даже когда время не разделилось на ветки.       А с Ромой эти сомнения обрели плоть. Да, возможно, ждать, когда у Ромы появится интерес к девушка – это дело пустое. Можно было предсказать.       Но, кто мог вообразить, что этот олух создаст Лололошку из его силы?       [Тебе разве не нужно подготовить детскую?]       Ромы покраснел.       [Взгляд Смотрящего ничего не выражает]       — Я все подготовлю, только пригляди за Лололошкой!..       Смотрящий вздохнул, когда Рома исчез.       Он любил Рому за его ответственность, но ненавидит за рассеянность.       Смотрящий держит на руках младенца.Тот ещё не умел толком держать головку, поэтому приходилось придерживать её ладонью. Но, Лололошка уже проявляет неукротимое любопытство: цепляется крошечными пальчиками за край рукава, тянет ткань ко рту.       [Нет] — в Его неразборчивом шепоте прозвучала мягкость. Смотрящий отдергивает руку.       Но, Лололошка не сдаётся: снова хватает рукав, на этот раз удаётся ухватить побольше. Он радостно пихает ткань в рот, морщится от непривычного вкуса, но не отпускает.       Смотрящий замирает. В груди что‑то сжимается, не от раздражения, а от странного трепета. Он вспоминает: так же когда‑то тянулись к нему дети смертных: без страха, без почтения, просто потому что интересно.       [Ты… ненасытный] — ткань осторожно вынимается из детских губ.       Младенец засмеялся, будто это игра, и в этом смехе прозвучала мелодия, которую Смотрящий когда‑то слышал в далёком прошлом.       [Лололошка...] — повторил он, и впервые за вечность его голос дрогнул. — [Тебе подходит…]       В ледяном сердце что‑то треснуло. Имя звучало как смех, как ветер, как обещание.       Он прижал ребёнка к себе, чувствуя, как холод его сердца тает под этим маленьким теплом.       [На безликим лице Смотрящего появляется улыбка]       В груди Смотрящего что‑то дрогнуло. Не боль, не страх — а что‑то, для чего у времени ещё не было названия.

***

      Малыш спал, убаюканный тихим шелестом времени. А Смотрящий, чей взгляд обычно пронзал эпохи, теперь сосредоточенно завязывал бинты на руках Ромы.       Каждое движение — точное, почти ритуальное. Узлы ложились ровно, как строки в летописи, которую никто не прочтёт. Рома молчал, лишь изредка вздрагивая, когда прохладные пальцы касались свежих царапин.       — Эй, ты что, теперь моя нянька? — попытался пошутить Рома, но голос дрогнул, когда холодные пальцы коснулись ссадин на ладони.       Смотрящий лишь хмыкнул — звук, почти неуловимый, как сквозняк в вечности. Его руки, обычно неподвижные, как изваяния, сейчас двигались с неожиданной бережностью.       — Да брось, не надо! Я и сам могу…       [Можешь,] — согласился Смотрящий, ловко перехватывая его запястье. — [Но не будешь.]       Бинты обвивали руки, как послушные змеи. Рома покосился на сосредоточенное лицо напротив:       — Слушай, ты что, в медбратья записался?       [В список обязанностей не входило,] — сухо ответил Смотрящий, завязывая узел. — [Но если ты продолжишь лезть в неприятности, придётся добавить.]       Рома рассмеялся. Даже в этой холодной точности было что‑то… уютное.       — Ты… — Рома смущённо запнулся, подбирая слова. — Не будешь ругать меня?..       [Нет. Не вижу смысла в этом.]       — Ого, — Рома приподнял брови, в глазах заиграли искорки. — Даже без лекции о «безответственности» и «нарушении баланса»?       [Лекция запланирована на завтра. Сегодня — только бинты.]       Рома хохотнул:       — То есть ты просто откладываешь наказание?       [Оптимизирую процесс.]       — Вот это подход! — Рома поднял руки, демонстрируя аккуратные повязки. — Может, тебе ещё и кофе сварить за такую заботу?       [Не стоит. Кофе ты делаешь отвратительно. Не понимаю, как Тадмавриэль продолжал это пить?]       — Ну вот, — вздохнул Рома, притворно надув губы. — А я уже хотел проявить благодарность…       Смотрящий едва заметно улыбнулся. В этой улыбке — едва уловимой, как отблеск далёкой звезды — было что‑то новое. Что‑то, ради чего Рома готов снова получить пару царапин.       [Если хотел создать ребёнка, — мог бы просто найти второго пустотного мага и соединить силы.] — произнёс Смотрящий неожиданно ровным голосом.       Гробовая тишина обрушилась на комнату. Даже дыхание малыша, казалось, замерло.       — ЧТО?! КАК МОЖНО БЫЛО… — голос Ромы сорвался на возглас, полный изумления и негодования.       «Дурак» — Смотрящий впервые позволил себе едва заметное движение — лёгкий закат глаз, сопровождаемый тихим цоканьем. В этом мимолетном жесте читалось всё: и усталая снисходительность, и тень усмешки над человеческой порывистостью.       [Такой способ создания ещё не открыт даже среди Богов. Только Я знаю о нём. Хотя, о нём можно догадаться, если правильно искать.]       Он на мгновение задержал взгляд на спящем ребёнке, затем вновь перевёл его на Рому. В глубине зрачков, холодных и бездонных, промелькнуло нечто неуловимое — не осуждение, не гнев, а скорее отстранённое понимание: перед ним сидел не просто человек, а существо, осмелившееся бросить вызов самой ткани мироздания.       [Впрочем, это не должно удивлять. Я — Времени.] — продолжил Смотрящий, и в его тоне прозвучала едва уловимая нотка гордости, смешанной с усталостью. — [Мне известно многое, так как я видел и прошлое, и настоящее, и будущее. Но знание не всегда означает одобрение.]       — Ты против такого создания, да?.. — голос Ромы дрогнул, повисая в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием спящего малыша.       Смотрящий не ответил. Вместо этого воздух вокруг него задрожал, словно поверхность озера под порывом ветра. Секунду спустя он уже растворялся в дымке — не в театральном исчезновении, а в том едва уловимом переходе, которым владел лишь Он один.       — Это «да»?.. — растерянно выдохнул Рома, протянув руку к рассеивающимся завиткам тумана.       Но ответа не последовало. Только прохладный сквозняк, коснувшийся его пальцев, будто молчаливый знак.       Рома медленно опустил руку. В груди неприятно заныло — не от боли в поцарапанных руках, а от чего‑то более глубокого, невысказанного. Он посмотрел на спящего ребёнка, затем на аккуратно завязанные бинты. Всё это — и забота, и внезапное исчезновение, и тот странный намёк на неодобрение — складывалось в картину, которой он пока не мог понять.       — Ну конечно, — пробормотал он, невесело усмехнувшись. — Почему бы просто не сказать «да» или «нет»? Вместо этого — туман, намёки и… и это всё.       Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость накатывает волнами. В комнате стало непривычно тихо — слишком тихо для того, кто только что держал в руках нити судеб.       — Ладно, — наконец произнёс Рома, глядя на спящего малыша. — По крайней мере, ты здесь. А он… он вернётся. Обязательно вернётся.       И хотя слова звучали уверенно, в глубине души Рома понимал: между ним и Смотрящим теперь лежала невидимая пропасть — пропасть из недоговорённостей, тайн и вопросов, на которые пока не было ответов.       — Или все-таки одобрения? Ты-то не изчез.       Лололошка лишь продолжил сопеть.