[День 2] Наврал

      Вчерашний день выдался тяжелым. После той ужасной сцены в его спальне, за которой последовал последний, самоубийственный выпад Антона и его бегство, в квартире воцарилась гробовая тишина. Арсений, остыв от праведного гнева, ощущал тяжелый груз ответственности и… тревоги? Он дал брату время успокоиться, не трогал его часа три, надеясь, что тот остынет и осмыслит произошедшее.       Но к вечеру тишина за дверью комнаты Антона стала казаться ему зловещей. Слишком уж она была неестественной, мертвой. В голову полезли навязчивые мысли: а вдруг он что-то с собой сделал? Вдруг ему плохо? Четырнадцать лет — возраст эмоциональный, непредсказуемый. Вспомнив последний, полный ненависти взгляд брата, Арсений не выдержал.       Он подошел к двери и сначала постучал. Ответа не последовало. Негромко позвал: «Антон? У тебя всё хорошо?» Тишина. Сердце сжалось от холодного предчувствия. Он вспомнил про ключи. В ящике прихожей лежал комплект от всех дверей в квартире. Рука сама потянулась к нужному ключу.       Дверь открылась беззвучно. В комнате царил полумрак. И на кровати, уткнувшись лицом в подушку, спал Антон. Он лежал на животе, что при его «проблеме» было единственно возможной позой. Дышал он ровно, но во сне иногда вздрагивал и тихо постанывал. Лицо было заплакано и слегка красное, на щеках засохли следы слез.       Арсений постоял на пороге, наблюдая за ним. Гнев окончательно уступил место тяжелой, усталой досаде и какой-то отцовской, что ли, жалости. Он был слишком строг? Слишком жесток? Да нет, наоборот, он, можно сказать, очень мягко поступил с парнем. За всё, что творил этот непослушный чертёнок надо было и ремня хорошенько всыпать. Но как-то для первого раза хотелось быть немного помягче, поэтому получилось то, что получилось.       Ну а другого языка Антон, казалось, не понимал. Угрозы и уговоры не работали. Оставалось только действие.       Попов не стал будить брата. Разговор мог подождать до утра. Арсений тихо вышел, прикрыв за собой дверь, но уже не закрывая её на ключ.       И вот настало утро. Арсений, как обычно, встал рано, сделал зарядку, принял душ. Теперь он стоял у плиты, на сковороде с шипящим маслом подрумянивались аппетитные гренки, посыпанные корицей. В чайнике уже закипала вода для кофе и чая, который он купил часа два назад. Воздух был наполнен вкусными, уютными запахами, которые так контрастировали с вчерашней атмосферой непослушания, наказания и боли.       Арсений переворачивал гренки лопаткой, его мысли были где-то далеко, когда вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Ощущение было таким отчетливым, что по спине пробежали мурашки. Он обернулся.       В дверном проеме кухни стоял Антон. Он был бледный, глаза припухшие от вчерашних слёз и некого недосыпа, под одним глазом даже проступал легкий отёк — видимо, он спал только на одной стороне всю ночь, уткнувшись в подушку. Шастун стоял, слегка сгорбившись, и молча смотрел на брюнета. В его взгляде не читалось ни ярости, ни вызова — лишь усталая, опустошенная настороженность, как у загнанного зверька, который ждёт следующего удара, и капелька злобы.       Арсений, стараясь не делать резких движений, улыбнулся. Улыбка вышла немного напряженной, но искренней.       — Доброе утро, — мягко сказал он. — Как ты себя чувствуешь?       Антон промолчал пару секунд, его взгляд скользнул по сковороде с гренками, по чайнику, и вернулся к лицу брата. На его губах появилась кривая, саркастическая ухмылка.       — О, просто прекрасно! — его голос был хриплым, будто пропущенным через терку. Он сделал небольшой, нарочито театральный жест рукой. — Выспался на славу. Спал как младенец, знаешь ли. После таких… бодрящих процедур… обычно так и бывает, верно? Ничего не болит, вообще не помню, что вчера было. Абсолютно бодр и полон сил для нового дня и, не сомневаюсь, новых свершений под твоим чутким руководством.       Он говорил с преувеличенной, язвительной легкостью, но каждое слово было отточенным колючкой и било точно в цель. Солгав, Антон медленно, стараясь скрыть неизбежную скованность в движениях, подошел к столу и опустился на стул. Он попытался сесть очень осторожно. Ягодицы, конечно, уже не так болели, можно даже сказать, что всё уже прошло, но надо же подраматизировать? Надо.       Арсений наблюдал за ним, его лицо оставалось спокойным. Он понял, что вчерашний урок прошел не совсем впустую — открытой агрессии не было, но месть Антона пока просто перешла в другую, пассивно-агрессивную фазу. Попов переложил золотистые гренки на тарелку и поставил её перед братом.       — Я же по-нормальному спросил, а ты уже язвишь и лжёшь, — недовольно сказал Арсений и поставил перед мальчиком чашку с чаем. А также поставил рядом с чашкой сахарницу. — Сахара в чашке нет. Сам положи, сколько тебе надо. Гренки еще горячие, осторожно.       — Как мило с твоей стороны. Заботишься обо мне, — Антон натянуто улыбнулся.       — Антон, прекращай давай. Скажи спасибо, что я вообще закрыл глаза на то, что ты меня вчера на три весёлые буквы послал, — Антон демонстративно закатил глаза, начиная есть гренки, всем видом показывая, что не хочет продолжать разговор.       Время шло. Антон допивал свой чай, заедая его последним кусочком гренки. Сладкий чай и корица немного смягчили его настроение, но осадок от вчерашнего унижения и боли всё ещё сидел глубоко внутри, как заноза. Он поставил пустую чашку на стол с тихим звоном, нарушавшим утреннюю тишину кухни. Арсений в это время мыл сковороду, стоя спиной к брату.       Подросток глубоко вздохнул, собираясь с духом. Его пальцы нервно постукивали по столу.       — Арс… — начал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально, без прежней язвительности. — А когда ты мне… телефон-то отдашь?       Арсений пожал плечами. Он не оборачивался, продолжая мыть посуду.       — Когда я решу, что ты его заслуживаешь, — прозвучал спокойный, обезличенный ответ. — А пока что твоё поведение, даже с учётом утренних «успехов», на это не тянет. Да, ты сейчас более-менее спокойный и не материшь меня с ног до головы. Но всё равно уже успел меня обмануть и съязвить.       Антон сглотнул. Он знал, что так и будет. Но план был план. Он притворился сломленным и послушным. Изобращая из себя невинную белую овечку.       — Я… я всё понял, — сказал он, опустив глаза в стол и сделав свой голос тихим и виноватым. — Честно. Я был не прав. Вел себя ужасно. Грубил, хамил… Я больше так не буду. Обещаю.       Он произнёс, это с такой наигранной искренностью, что сам почти поверил в это на секунду. Конечно, это была ложь.       Арсений выключил воду и повернулся, оперевшись бёдрами о раковину и вытирая руки полотенцем. Его взгляд был тяжелым и изучающим. Он молча смотрел на Антона, словно пытаясь прочитать его истинные мысли сквозь эту подобострастную маску.       — «Обещаю» — легко сказать, — наконец произнёс он. — Слова ничего не стоят. Докажешь делом — тогда и поговорим. А пока…       Он замолчал, задумался. В его глазах боролись недоверие и… какая-то усталая надежда. Возможно, ему так хотелось верить, что вчерашние меры хоть что-то дали, что брат хоть чему-то научился. Он тяжело вздохнул, словно смиряясь с чем-то.       — Ладно, — сдался он, его голос смягчился. — Поверю тебе на слово. В последний раз.       Арсений отложил полотенце, допил остаток своего, уже остывшего, кофе из кружки и молча вышел с кухни. Его шаги затихли в коридоре. Антон сидел, затаив дыхание, не веря своему счастью. Неужели сработало? Неужели этот железный человек повелся на такую дешёвую уловку?       Спустя минуту шаги вернулись. В дверном проёме снова возник Арсений. В его руке был тот самый, желанный смартфон Антона. Он молча подошёл к столу и поставил аппарат перед братом на стол со глухим стуком.       — Вот, — коротко бросил он. — Но правила насчет него теперь будут строже. Считай это наказанием за то, куда ты меня вчера послал. Ты можешь пользоваться им не больше трёх часов в день. Ровно. Я установил на него родительский контроль и буду отслеживать. Все остальное время он будет лежать у меня в комнате на тумбочке. На ночь я его тоже буду забирать. Это не обсуждается.       Антон уже было потянулся за телефоном, его пальцы дрожали от нетерпения, но эти слова заставили его замереть. Три часа? Это же смехотворно! Это вообще ничего!       — Три часа?! — его голос снова сорвался на грубые ноты, срывая все маски послушания. — Да я только на переписку с друзьями больше трачу! Это вообще нереально! Ты с ума сошел? Да и какой родительский контроль?! Так нельзя! Да ты мне даже не родитель!       Глаза Арсения сузились. Опасная искорка мелькнула в них.       — Тон соблюдай, — холодно напомнил он. — Или ты хочешь, чтобы он снова отправился ко мне в карман? На этот раз уже до конца недели?       Антон резко сглотнул, отдернув руку. Он закусил губу, с силой сжав кулаки под столом. Ненависть забурлила в нём с новой силой. Этот контроль… этот тотальный контроль сводил его с ума!       — Нет… не хочу, — просипел он, снова пытаясь натянуть маску покорности, но теперь это получалось хуже. — Просто… это очень мало.       — Для человека, который должен переосмыслить своё поведение и отдохнуть от соцсетей — в самый раз, — парировал Арсений. — Правила озвучены. Нарушишь — лишишься его совсем. Понял?       — Понял, — буркнул Антон, глядя в стол. — Но убери родительский контроль. Зачем он вообще?       — Я же уже сказал, что это для лимита по времени.       — Но там же ещё можно смотреть куда я захожу, что и кому пишу. Да и вообще что делаю в нём.       — Ты меня прям обижаешь. Зачем мне смотреть где ты там и что ты там смотришь и делаешь? Главное порнуху не смотри, а то слишком рано, — Антон покраснел, отводя взгляд. Арсений попал в точку.       — Да не смотрю я ничего, — ложь.       — Да как же, я прям так и поверил. Если будешь себя плохо вести, то и функцию на просмотр всего, что ты перечислил, включу, — припугнул его Арсений. Конечно, он не собирался этого делать, всё же личные границы и все дела, но попробовать запугать стоило. «Наивный какой. Я же всеми силами сделаю так, чтобы он не увидел сколько я сижу в телефоне», — подумал Антон. — «Я тоже не пальцем деланный».       — Я буду слушаться, — опять ложь.       — Очень на это надеюсь. Теперь помой за собой посуду и можешь идти.       Арсений снова вышел, оставив его на кухне одного. Антон молча, с яростью, бурлящей внутри, схватил свою тарелку, чайную ложку, чашку и блюдце для этой самой ложки. Он швырнул их в раковину так, что чашка чуть не разбилась, едва не выронив ее из рук. Он включил воду с таким напором, что брызги разлетелись по всей столешнице и футболке, и начал с силой тереть посуду губкой, словно пытаясь стереть с неё следы вообще всего. Мысли путались: эйфория от возвращения телефона и ярость от новых ограничений.       Закончив, он с грохотом поставил чистую посуду на сушку, даже не вытерев её, схватил со стола заветный телефон и почти побежал в свою комнату, стараясь не смотреть в сторону коридора, где мог находиться Арсений.       Заскочив в комнату, он прикрыл дверь, но не закрывал её на ключ — не хватало духу. Он плюхнулся на кровать на спину, забыв на секунду о вчерашнем, и тут же поморщился от тупой, почти незаметной, боли, отдающей в поясницу. С проклятьем он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, и включил телефон.       Экран загорелся. Десятки уведомлений из мессенджеров и соцсетей. Он был снова на связи. Он был в своей стихии, так сказать. Он начал листать ленту, отвечать на сообщения, рассказывая друзьям в самых мрачных и драматичных красках о «злобном тиране-брате», о пытках, о концлагере, в который он попал. С каждым сообщением его обида и злость росли, подпитываемые сочувствием и возмущением извне.

***

      Арсений же решил прибраться в доме. Закончив свои дела на кухне, протёр начисто столешницу и раковину. В квартире снова царил идеальный порядок. Он тяжело вздохнул, прислушиваясь к тишине. Слишком уж она была тихой. Отсутствие звуков из комнаты Антона после возвращения телефона настораживало больше, чем крики.       Он подошёл к двери в комнату брата. Она была прикрыта. Он тихо постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошел.       Антон лежал на боку, спиной к двери, уткнувшись в телефон. Он так увлекся, что даже не услышал шагов. Его пальцы быстро бегали по экрану, он что-то яростно печатал, и по напряженной спине было видно, что он не успокоился, а лишь ушел в виртуальный мир, чтобы излить там свою злобу.       Арсений постоял несколько секунд, наблюдая за ним и что у него так в телефоне твориться. Да, возможно, это некрасиво, но когда это дело касается него самого, то глянуть хочется. Его лицо было серьезным. Он видел эту неестественную сосредоточенность, эту поглощенность парня. Он понимал, что все его вчерашние усилия, вся боль и унижение, пошли прахом. Телефон снова стал для Антона побегом от реальности и источником негатива.       — Антон, — тихо, но твердо произнёс он.       Антон вздрогнул, как от электрического разряда, и почти выронил телефон. Он резко перевернулся, инстинктивно прикрывая экран рукой, словно пойманный на чём-то запретном, хотя так, по сути, и есть. Его глаза расширились от испуга и мгновенно вспыхнувшей злости.       — Чего тебе? — вырвалось у него с прежним вызовом, хотя он тут же попытался смягчить интонацию. — Почему ты без стука вошел?       — Я вошел со стуком, это раз. Я тут, за твоей спиной, стою уже пару минут и видел, что ты делаешь и что ты пишешь обо мне, — Арсений кивком головы указал на смартфон мальчика, скрестив руки на груди. Его поза говорила о том, что он никуда не торопится. — Три часа в день начались минут двадцать назад. А ты уже потратил, наверное, всё это время из них на то, чтобы жаловаться друзьям и накручивать себя ещё больше.       — Зачем ты следишь за мной?! — Антон попытался вскочить, но ему не дали этого сделать.       — Я не слежу за тобой, Антон. Я наблюдаю. Это в мои обязанности входит. Я не виноват в том, что ты был та-ак… — иронично протянул гласную букву в слове Арсений. — Увлечён, что не заметил меня. И я вижу, что телефон не пошёл тебе на пользу. Ты не успокоился и не задумался.       — Отстань! Ты же сам его отдал! Я ничего не нарушаю! — голос Антона снова начал срываться. Он ненавидел, когда его ловили, когда его планы рушились.       — Я отдал его тебе, дав шанс. Шанс, который ты, похоже, не ценишь. Ты снова грубишь, тон твой опять становится хамским. И в этих твоих чатах обо мне говорится не самые лестные слова. Хоть, я так понимаю, это только малая часть из всего того, что ты писал про меня. Так ещё и наврал, когда говорил, что вести себя больше так не будешь.       Антон промолчал, яростно сжав губы. Его молчание было красноречивее любых слов.       Арсений покачал головой. В его взгляде читалась не злость, а глубокая усталость и разочарование.       — Знаешь что… — начал он тихо. — Я, кажется, совершил ошибку. Я поторопился. Думал, что ты хотя бы немного способен на раскаяние. Но нет. Ты воспринял это как слабость с моей стороны. Как победу и твою правоту, — он сделал шаг вперёд. Антон инстинктивно отпрянул к стене, сжимая телефон в руке. — Дай-ка его сюда, — Арсений протянул руку. Его голос не допускал возражений.       — Нет! — взвизгнул Антон. — Ты отдал! Это моё! Ты не имеешь права!       — Имею всяческое право. Я предупреждал о последствиях нарушения правил. Ты только что нарушил правило насчет тона и уважения. И я практически не сомневаюсь, что нарушил правило насчет лексики в тех самых чатах. Даже сам видел. Отдавай. Не заставляй меня применять силу. После вчерашнего тебе должно быть понятно, чем это закончится.       Они смерились взглядами. Взгляд Арсения был стальным, непоколебимым. Взгляд Антона — полным бессильной ярости и страха. Он понимал, что проиграл. Снова. Его дешевый трюк не сработал. Этот человек видел его насквозь.       — Ну не-е-ет, придумай чё-то другое. Телефон я не буду отдавать. Ты и так разрешил мне в нём только три часа залипать.       — Антон, — присел на кровать, перед Антоном, пытаясь всё спокойно объяснить. — Я с тобой по-хорошему пытаюсь договориться. На кухне — я тебе поверил и отдал телефон. А ты вот как поступаешь со мной. Ты сам себе яму роешь. Честно, я не хочу делать так, чтобы тебе было плохо или больно. Но ты же сам до этого доводишь. Почему я должен сейчас тебя слушать? Ты меня не послушал, обманул, опять нахамил, а я ещё должен делать так, как ты говоришь? Неправильно получается как-то.       — Да ты и так этот родительский контроль поставил! Чего тебе не хватает. Ну придумай тогда другое наказание, но телефон я не отдам, — сильнее сжал телефон в руке, со злобой смотря на сводного брата.       — Другое наказание хочешь? Могу тебя в угол на гречку поставить, как тебе идея?       — Какая гречка? Какой угол? Мы что, в 19 веке?       — Почему же сразу в 19 веке? Это наказание эффективное, почти сразу его можно прочувствовать полностью и ты больше вообще не захочешь как-то перечить мне и обманывать.       — Не-е-ет, — протянул Антон.       Aрсений смотрел на него несколько секунд, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась усталость от этой бесконечной борьбы. Он медленно выдохнул, словно взвешивая что-то в уме.       — Ладно, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала неожиданная уступчивость, которая сразу же насторожила Антона. — Давай так. Ты отдаёшь мне телефон сейчас. Добровольно. Я заберу его только на сегодня. Завтра в течении дня, если до вечера сегодняшнего ты будешь вести себя идеально, я его тебе верну. Всё по тем же правилам: три часа в день, на ночь сдаётся. Это моё последнее предложение. Либо так, либо я забираю его до конца недели прямо сейчас. Выбирай.       Глаза Антона метнулись от лица брата к заветному смартфону в его руке. Искушение солгать, найти лазейку, было огромным. Он попытался натянуть маску искренности, которая в первый раз сработала так плохо.       — Но я же… я же буду себя хорошо вести! Честно! Вот увидишь! Мне же нужно с ребятами связаться, договориться о… о встрече! — он лихорадочно сочинял на ходу, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.       Арсений лишь покачал головой, и в его взгляде не осталось и тени сомнения.       — Антон, хватит. Ты врёшь мне прямо сейчас, глядя в глаза. Я знаю когда ты говоришь, правду, а когда нагло обманываешь. Мы оба это знаем. Твой «идеальный» день продлился ровно двадцать минут. Решение за тобой. Или ты отдаешь телефон мне до завтрашнего дня, или я забираю его прямо сейчас и верну только тогда, когда буду отвозить тебя обратно домой. Третьего варианта не дано. Решай. Быстро.       Он не повышал голос, но в его тихой, размеренной речи звучала такая непоколебимая уверенность и сила, что все попытки сопротивления казались бессмысленными. Антон понял — игра проиграна. Снова. Он проиграл её ещё на кухне, когда не смог сдержать свою ярость.       Стиснув зубы, с лицом, искажённым гримасой злобы и обиды, он с силой швырнул телефон на кровать перед Арсением. Тот мягко отскочил на одеяло.       — На! Забирай! — прошипел Антон, отворачиваясь. — Я и без него прекрасно обойдусь!       Арсений молча поднял телефон и убрал его в карман своих спортивных штанов.       — Правильное решение. Теперь встань и пройдём в гостиную.       Антон резко обернулся, его глаза снова вспыхнули.       — Что? Почему? Зачем? Телефон же ты уже забрал! Чего ещё надо?!       —Телефон я забрал по твоему же выбору только на сегодня, вместо того чтобы забрать на всю неделю. Это была моя уступка, моя доброта, называй как хочешь. Но самонадеянность, хамство и ложь, которую я всей душой ненавижу, а ты продолжаешь мне лгать и сейчас, должны иметь последствия. Поэтому ты просто постоишь в углу и подумаешь о своём поведении. Как я и сказал изначально. Без гречки или каких-либо круп. Считай, что тебе повезло.       — Да пошёл ты! — взорвался Антон. — Я не буду вставать ни в какой угол! Я не маленький! Это унизительно! Ты забрал телефон, и на этом всё!       Арсений посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Затем, без лишних слов, развернулся и вышел из комнаты. Антон остался стоять посреди комнаты, в растерянности. Что это? Он отступил? Победа? Да ну? Не может же быть всё так легко. Что он придумал? Что за подвох?       Но через мгновение шаги вернулись. В руке у Арсения был среднего размера чёрный кожаный ремень. Он был сложен вдвое, и его толстая, прочная пряжка угрожающе поблёскивала в свете, падающем из окна. Лицо Арсения же оставалось абсолютно спокойным и решительным.       — Я предложил лёгкий путь, — произнёс он тихо. — Ты выбрал сложный. В последний раз даю тебе выбор. Или ты сейчас сам, без пререканий, идёшь в гостиную и встаёшь в угол, или я помогу тебе туда дойти, а потом мы повторим вчерашний сеанс, но уже с этим, — он слегка встряхнул ремень, который издал негромкий, зловещий звук. — Выбор за тобой.       Увидев ремень, Антон почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок, а уже почти забытая боль в ягодицах напомнила о себе тупым, ноющим воспоминанием. Вчерашний урок оказался куда действеннее всех уговоров. Его бравада испарилась, сменившись страхом перед конкретной, очень реальной и очень болезненной перспективой.       Он тяжело сглотнул, опустил глаза и, бормоча под нос что-то неразборчивое и явно нецензурное, но уже без прежнего вызова, послушно поплёлся за братом в гостиную.       Мужчина подвёл его к пустому углу у окна, где стены сходились, образуя безликое пространство, лишённое каких-либо деталей, которые могли бы развлечь.       — Встань здесь. Лицом к стене. Без моего разрешения не оборачивайся, категорически запрещено выходить из угла, и советую лучше молчать, а то вдруг что-то не то наговоришь, себе же во вред. Будешь стоять, пока я не скажу, что можно выйти. Понял?       Антон, всё ещё кипя от злости и унижения, неуклюже развернулся, уткнувшись носом в обои. Его спина была напряжённой, каждая клеточка тела кричала о протесте.       — Да сколько можно, Арс? Телефон забрал, и ладно! Чего ещё этот дурацкий угол? Я всё понял уже! — конечно парень снова солгал, его голос снова начал повышаться, теряя остатки осторожности.       Он видел, как Арсений медленно поднял ремень, сложенный вдвое. Улышал тихий, но отчётливый щелчок пряжки и низкий, предупреждающий голос:       — Антон. Повернись к стене. Ротик на замок и стой молча. Или следующее, что ты почувствуешь, будет не словесное предупреждение.       Угроза прозвучала настолько весомо и недвусмысленно, что все возражения застряли у Антона в горле. Он сжал кулаки, стиснул зубы, но повиновался, снова уставившись в стену. Он слышал, как Арсений отошёл и сел на диван. Послышался стук ремня, отложенного на журнальный столик — зримое напоминание о том, что может последовать за нарушением.       Затем наступила тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене и постукиванием пальцев Арсения по экрану его собственного телефона — он отвечал на сообщение коллеги. Но Антон то и дело чувствовал на себе его взгляд. Тяжёлый, почти неотрывный, контролирующий его. Он стоял, ненавидя каждую секунду этого унизительного наказания, ненавидя обои перед своим носом, ненавидя тиканье часов и особенно — того, кто сидел у него за спиной и с холодной решимостью следил за тем, чтобы его воля была исполнена. Мысли его бурлили, строя новые планы мести, но сейчас, в этом углу, под дамокловым мечом в виде отложенного ремня, он мог только стоять и молча злиться, пытаясь сдержать подкатившие к глазам слёзы обиды.       Время текло мучительно медленно. Каждая секунда казалась вечностью, растягиваясь в тиканье часов, в собственное тяжелое дыхание и в пульсацию крови в висках. Антон уставился в узор обоев перед собой, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, только бы не думать о собственном унижении. Но мысли возвращались к нему снова и снова, как назойливые мухи: его бессилие, его боль, его ненависть, его страх перед этим человеком, который с такой холодной жестокостью мог его сломать.       Он слышал за спиной каждый шорох, каждый вздох Арсения. Чувствовал его взгляд, будто физически ощущая его на своей спине. Этот взгляд был изучающим, будто лишающим последних сил. Антон пытался стоять прямо, демонстрируя хоть крупицу стойкости, но плечи сами предательски опускались, спина сгибалась. Унижение проникало в каждую клеточку, разъедая изнутри.       Сначала он злился. Проклинал всё на свете. Потом злость стала угасать, вытесняемая обидой. Обидой на несправедливость мира, на родителей, которые отправили его сюда, на этого «идеального» брата, который решил его сломать. А потом пришла пустота. И из этой пустоты, против его воли, предательски накатили слёзы.       Он зажмурился, пытаясь сдержать их, стиснул зубы так, что заболела челюсть. Но первая слеза, горячая и солёная, всё же прорвалась и медленно покатилась по щеке, оставляя влажный след. Он резко дёрнул головой, пытаясь её стряхнуть, но следом потекла вторая, третья… Он всхлипнул. Тихо, почти неслышно, надеясь, что брат не услышит за своими делами.       Арсений в этот момент как раз отвечал на сообщение, но его палец замер над экраном. Ему показалось… Он прислушался. Тишина. Может, почудилось. Он снова взглянул на спину брата, напряжённую и беззащитную.       И тут раздался ещё один всхлип. Уже чуть громче, сдавленный, но от этого ещё более красноречивый. Затем ещё один. И ещё.       Арсений нахмурился. Он выключил телефон, отложил его на столик рядом с ремнём и медленно поднялся с дивана. Его шаги по мягкому ковру были почти бесшумными, но Антон, настроенный на малейший звук, услышал их и замер, затаив дыхание, пытаясь подавить новые рыдания. Слёзы текли сами по себе, против его воли. Арсений остановился прямо за его спиной.       — Антон, — его голос прозвучал тише, чем обычно, без прежней железной твердости. — Повернись ко мне.       Антон сглотнул ком в горле, пытаясь взять себя в руки.       — Ты… ты же сам сказал… без разрешения не оборачиваться… — просипел он, и голос его предательски дрогнул, выдав всё состояние.       — Я сказал — без моего разрешения. А сейчас я его даю. Повернись, — в голосе Арсения не было угрозы, скорее — настороженное ожидание.       Антон не двигался, упираясь, боясь показать своё заплаканное лицо. Это будет последней каплей, окончательным унижением.       Не дождавшись, Арсений мягко, но уверенно взял его за плечи и развернул к себе.       Лицо Антона было раскрасневшимся, щёки мокрыми от слёз, глаза опухшими и полными непрошеной обиды. Он пытался отвести взгляд, уставиться в пол, но Арсений не отпускал его плечи, внимательно изучая его.       — Что случилось? — спросил Арсений. Его голос был спокойным, без намёка на раздражение. — Почему ты плачешь?       Антон снова всхлипнул, пытаясь вырваться, но хватка брата была непреклонной.       — Отстань… ничего не случилось… — он попытался сказать это грубо, но получилось жалобно и скомкано. — Просто… надоело уже стоять… Всё, я больше не буду, сейчас успокоюсь. Отстань…       Он врал. Причина была не в усталости. Причина была в том, что всё это — телефон, угол, ремень, этот неумолимый контроль — вдруг обрушилось на него всей своей тяжестью. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, абсолютно беспомощным и одиноким. И этот человек, причинявший ему боль, был единственным, кто сейчас был рядом.       Арсений смотрел на него, и его строгое лицо постепенно смягчалось. Он видел перед собой не дерзкого, язвительного подростка, а напуганного, сломленного мальчишку, который запутался в своих же эмоциях и поступках.       — Антон, — он говорил тихо, почти мягко, Антон даже немного удивился. — Послушай меня. Я не мучитель. И мне не доставляет удовольствия видеть тебя вот так. Но ты сам не оставляешь мне выбора. Ты врёшь мне в глаза, ты продолжаешь хамить, ты провоцируешь конфликты, даже когда тебе это явно во вред. Почему? Чего ты хочешь добиться?       Антон молчал, уставившись в свою футболку, по которой тоже расплылись мокрые пятна от слёз.       — Отвечай, — мягко, но настойчиво настоял Арсений. — Давай попробуем поговорить. Как взрослые люди. Без криков и ссор. Скажи мне, что происходит у тебя в голове? Почему ты ведёшь себя так, словно хочешь, чтобы тебя наказали?       Он отпустил его плечи и сделал шаг назад, давая тому немного пространства, но продолжая внимательно смотреть на него.       Антон глубоко, с всхлипом вдохнул и протёр глаза тыльной стороной ладони, размазывая слёзы по лицу.       — Я не хочу, чтобы меня наказывали… — наконец выдохнул он, и это была правда. — Я просто… я просто ненавижу всё это! — его голос снова задрожал от нахлынувших эмоций. — Эта твоя идеальная квартира! Твои правила! Твой распорядок! Ты заставляешь меня есть, когда я этого не хочу! Отбираешь телефон! Ставишь в угол! Ты обращаешься со мной, как с маленьким ребёнком! Мне уже четырнадцать!       — Я обращаюсь с тобой так, потому что ты ведёшь себя как избалованный, неуправляемый ребёнок, а не как четырнадцатилетний, — парировал Арсений, но без злобы, констатируя факт. — Взрослые люди не бросаются тарелками и не посылают друг друга на три буквы при первом же конфликте. Взрослые люди умеют договариваться. Или, по крайней мере, несут ответственность за свои слова и поступки. А ты? Ты что делаешь?       — А ты что делаешь? — вспыхнул Антон, поднимая на него заплаканные глаза. В них снова мелькнул огонёк прежнего вызова. — Ты сразу бьёшь! Сразу угрожаешь ремнём! Какой тут разговор? Ты вообще слушаешь, что я хочу? Тебе плевать! Тебе надо, чтобы я был таким же идеальным и правильным роботом, как ты!       Арсений выслушал его, не перебивая. Он тяжело вздохнул.       — Я слушаю. Слушаю очень внимательно. Но то, что ты «хочешь» в данный момент, часто бывает сиюминутным капризом или попыткой манипуляции. Да, я требую дисциплины. Потому что без неё здесь, ты скатишься полностью. Ты думаешь, мне нравится быть таким с тобой? Слушать жалобы от родителей, которым ты нервы мотаешь своей очередной выходкой? Ругать тебя? Наказывать? Нет, Антон. Мне это не нравится. Я врач, у меня своя жизнь, свои проблемы. Но я взял на себя ответственность за тебя. И я буду её нести, даже если тебе это не нравится. Даже если для этого придётся быть «злым надзирателем». Потому что альтернатива — это вообще потерять тебя. Ты всё чаще ходишь по незнакомым компаниям, местам. Я боюсь увидеть тебя в реанимации с передозом или с ножом в животе. Да, возможно ты меня ненавидишь, но я то очень переживаю за тебя. Зачем мне надо было бы забирать тебя к себе, будь ты мне безразличен? Понимаешь это?       Он говорил спокойно, но очень убедительно. В его словах не было лжи или притворства. Только усталая, суровая правда.       Антон слушал, и его взгляд постепенно терял злость, сменяясь сложной смесью стыда, обиды и непонимания.       — Но почему именно ты? — тихо спросил он. — Почему не папа с мамой? Они же мои родители…       — Потому что они с тобой не справляются, сколько раз тебе это повторить? Ты и сам всё видел. Ты их не слушаешься, ты их не уважаешь. Ты сел им на голову, и они это признали. Они надеются, что у меня получится до тебя достучаться. Потому что я не буду сюсюкаться и закрывать глаза на твои выходки. Потому что я проходил через подобное, — последнюю фразу Арсений произнёс тише, отвечая на свой внутренний вопрос.       Антон снова опустил глаза. Слёзы уже не текли, но дыхание всё ещё сбивалось.       — Мне просто… так тяжело тут… Всё чужое… Да ещё и ты со своими правилами, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а настоящая, детская растерянность. — И ты… ты такой строгий… Мне страшно…       Эти слова, сказанные почти шёпотом, видимо, подействовали на Арсения сильнее, чем все предыдущие истерики и оскорбления. Он снова вздохнул, и на этот раз в его вздохе слышалась какая-то усталая жалость.       — Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Я хочу, чтобы ты меня уважал. И слушался. Не из страха, а потому что понимаешь, что я говорю тебе во благо. Договориться можем? — он сделал паузу, давая словам улечься. — Ты перестаёшь искать поводы для конфликтов. Перестаёшь хамить и пытаться меня «выводить». Делаешь то, о чём я прошу, без споров и истерик. А я… я буду стараться быть более лояльным. Больше объяснять, а не приказывать. Учту твои пожелания по еде, где это возможно. Буду более мягче к тебе. И телефон… мы пересмотрим правила насчет телефона, когда ты докажешь, что можешь себя контролировать, не хамить, не грубить и не оскорблять меня. Не сразу, но пересмотрим. По рукам?       Он протянул руку для рукопожатия, смотря Антону прямо в глаза. В его взгляде была не только твёрдость, но и искреннее желание найти хоть какой-то компромисс, прекратить эту изматывающую «войну».       Антон смотрел на протянутую руку, потом на лицо брата. Внутри него всё кипело и бурлило. Гордость и обида кричали, что нельзя сдаваться, что это слабость. Но усталость от борьбы, страх перед болью и это щемящее чувство одиночества были сильнее.       Он медленно, нерешительно поднял свою руку и вложил её в сильную, тёплую ладонь Арсения. Рукопожатие было крепким, но не болезненным.       — По рукам… — тихо, почти неслышно, выдохнул он.       — Хорошо, — Арсений кивнул, всё ещё держа его руку. — Теперь иди умойся. Приведи себя в порядок. Потом можешь идти в свою комнату. Стоять в углу больше не нужно.       Он отпустил его руку. Антон кивнул, не поднимая глаз, и, понурив голову, побрёл в сторону ванной. Его шаги были неуверенными, но в них уже не было прежнего вызова.       Арсений остался стоять в гостиной, глядя ему вслед. На его лице читалась глубокая усталость и скептицизм. Он прекрасно понимал, что один искренний разговор не изменит всё в одночасье. Это было лишь хрупкое перемирие, а не мирный договор. Впереди ещё предстояла долгая и трудная работа. И он сомневался, что у него хватит на неё сил и терпения. Не может же быть всё так просто… Но другого выхода не было. Он дал слово. И он привык свои слова держать.

***

      Тем временем Антон дошёл до ванной комнаты, умылся и взглянул на своё отражение в зеркале. Хитрая и коварная улыбка сразу же появилась на лице. Антон убрал падающие мокрые пряди волос с глаз и вытер лицо полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Улыбка так и не сходила с его лица. Его так просто наебать? Даже не верится. Ха, зато из угла быстрее вышел и брата задобрил. Блять. Да мне в актёры надо! Опять я его обманул. А он говорил, что видит ложь. Сам обманул меня получается. Он что, думал, что я так просто сдамся и от плана мести отступлю? Смешно даже. Так, ладно. Надо до конца этого дня продолжать актёрство, а завтра уже выложусь по полной. Ахуенный план.       Хитрая улыбка медленно сползла с его лица, сменившись нарочито-спокойным, почти отрешенным выражением. Он снова взглянул на свое отражение, потренировавшись держать глаза немного опущенными, а уголки губ — нейтральными, без намёка на прежнюю язвительность. «Белая и пушистая овечка», — мысленно усмехнулся он. — «Готов к сотрудничеству. Могу быть кем угодно. Хоть чёртом, хоть ангелом, хоть зверьком»       Антон вышел из ванной, стараясь, чтобы его походка была не резкой и вызывающей, а скорее уставшей и покорной. Он почувствовал на себе взгляд Арсения, который, судя по звукам, наводил порядок в гостиной. Там и так чисто, куда ещё больше?       Не оборачиваясь, Антон молча проследовал в свою комнату, притворил за собой дверь, оставив небольшую щель — слишком уж резко и подозрительно было бы захлопывать её наглухо после только что достигнутого «перемирия».       В комнате было тихо. Телефона не было. Та самая звенящая тишина, которая всего пару часов назад сводила его с ума, теперь была его союзницей, прикрытием для обдумывания новых коварных планов. Но сначала нужно было занять себя чем-то правдоподобным. Телефона нет. Попытаться спиздить? Слишком палевно. Читать? Слишком скучно и неестественно для него.       Его взгляд упал на старую папку для черчения, торчащую из-под кровати, которую туда засунул, когда ему говорили прибраться в комнате. Рисование. Да, идеально. Он обожал рисовать, это было одним из немногих занятий, где его бурлящая энергия и ярость находили мирный, созидательный выход. И это выглядело бы абсолютно безобидно.       Он достал папку, раздобыл простой карандаш, ластик и лист ватмана. Что же нарисовать? Первой мыслью был карикатурный портрет Арсения в образе злого надзирателя с ремнём в руке. Но это было рискованно — вдруг зайдёт? Нет, нужно что-то нейтральное.       Его пальцы, ещё недавно яростно стучавшие по стеклу смартфона, теперь с привычной лёгкостью повели карандашом по бумаге. Он не стал долго думать, дав руке свободу. Появлялись штрихи, линии, тени. Он рисовал то, что видел в окно своей комнаты — летний двор, зеленые, скрюченные ветви деревьев, птички на этих ветвях, и одинокую фигуру на скамейке вдалеке, маленькую и потерянную. Рисунок получался атмосферным, даже красивым, но пронизанным тем же чувством одиночества и тоски, которое сидело глубоко внутри него самого. Он вкладывал в каждую линию всю свою накопленную злобу и обиду, и от этого рисунок становился только выразительнее.       Так и прошёл весь оставшийся день. Дверь в его комнату открывалась лишь дважды.       — Антон, обед, — раздался спокойный, без прежней металлической нотки, голос Арсения.       — Иду, — так же спокойно и нейтрально ответил Антон, откладывая карандаш.       Он вышел на кухню, молча сел за стол. Суп с тефтелями. Он ел медленно, стараясь не смотреть на старшего, но краем глаза отмечая, что тот наблюдает за ним не так пристально, как раньше. Съел всё до последней капли.       — Спасибо. Вкусно, — произнёс он, поднимаясь и забирая свою тарелку. Он вымыл её тщательно, без лишнего шума, без желания сломать чашки, и поставил на сушку. — Можно я пойду? — спросил он, обернувшись к Арсению. Тот, был где-то в своих мыслях и лишь кивнул, мол: «Иди».       Вечером история повторилась с ужином. Полная тишина, послушание, никаких протестов. После мытья посуды Антон так же молча удалился в свою комнату и снова погрузился в рисование. Теперь он начал новый рисунок — фантазийный пейзаж с тёмным, неприступным замком на скале и бушующим у его подножия морем. Замок был очень похож на их дом.       Арсений пару раз проходил мимо его комнаты, заглядывая внутрь приоткрытой двери. Он видел согнутую спину брата, слышал скрип карандаша по бумаге. Картина была на удивление мирной. На лице Арсения мелькало лёгкое недоумение и та самая «усталая надежда». Может быть, и вправду этот разговор что-то изменил? Может, он слишком строг к нему?       Антон же, чувствуя этот взгляд на себе, лишь внутренне усмехался. Он старался сидеть ещё спокойнее, дышал ровнее, изображая полную поглощённость творческим процессом. А сам в голове продолжал строить планы. Ладно,сегодня я пай-мальчик. Поспишь хоть спокойно, братец. Завтра… Завтра я такое устрою, что тебе ещё долго будет сниться. Только надо придумать что. О! Надо будет с утра найти способ вытащить телефон, пока он в душе. Или… нет, лучше вот что…       Мысли текли бурным потоком, находя всё новые и новые способы отомстить, вывести этого «идеального» тирана из себя по-крупному. Какое самое строгое наказание сможет придумать Арсений в порыве ярости? Действительно, Антон совсем бесстрашным стал, продолжая думать, чтобы такого сделать.       Каждый план казался ему гениальным и безупречным. Он был уверен, что его актёрская игра безупречна, а хитрость — неоспорима.       Закончив рисунок, он аккуратно сложил все принадлежности, переоделся в пижаму и лёг в кровать. Он лежал с закрытыми глазами, изображая сон, когда Арсений заглянул в комнату на ночь проверить. Услышав его ровное дыхание, старший тихо прикрыл дверь и ушёл.       Только тогда Шастун позволил себе улыбнуться в темноте. Всё шло по плану. Совершенно наивный Арсений… Его так просто провести. Завтра он всем, чем сможет, докажет, что его нельзя сломать. Завтра он продолжит мстить.       А за окном слышались сверчки, одаряя своим звуком весь летний двор, который он нарисовал, первым чистым белым слоем. Но внутри Антона бушевала непогода, будто была решимость всё это вытворять, а будто и подсознание било в голове словам: «Остановись, пока не стало слишком поздно, пожалеешь же потом!».       Но Антон лишь встряхнул головой, отпрасывая все ненужные мысли и наконец-то засыпая спокойным, а может и не очень спокойным, сном.