Глава 7. Шёпоты за стенами

Воздух в Малфой-Мэноре был густым, спёртым, наполненным ароматом старого воска, полированного дерева и чего-то неуловимого, горького — словно сам камень стен впитал в себя вековую пыль и страх. Гермиона медленно шла по бесконечному коридору, её босые ноги тонули в холодной ворсистости персидского ковра, гасившей любой звук. Она была призраком в этом доме-гробнице, беззвучной тенью, которую терпели по воле, непонятной даже ей самой. Каждый день в заточении был похож на предыдущий: удушающая тишина, прерываемая леденящими душу криками из подвалов, и постоянное, неослабевающее напряжение, заставлявшее её нервы быть натянутыми как струны. Стены, украшенные портретами высокомерных предков Малфоев, давили на неё. Холодный мраморный взгляд одного из них проводил её по всему пути. Казалось, сами эти изображения жили своей собственной жизнью, наблюдая, оценивая и шепчась за её спиной. Она старалась не смотреть на них, но чувствовала их взгляды на себе — тяжёлые, пронизывающие, полные презрения и любопытства. — Новый экспонат в нашей коллекции, Люциус? — раздался сиплый, пропитанный портвейном голос с картины, изображавшей мужчину с острыми, как бритва, скулами и бледными, до прозрачности, волосами. — Или подарок для молодого хозяина? Он, кажется, развивает в себе… своеобразный вкус. — Молчи, Киприан, — отозвалась дама в соседней раме, не отрываясь от вышивания. Её пальцы, тонкие и костлявые, двигались с мертвенной точностью. — Не твоё дело. Но она права. Он слишком много времени проводит с ней. Это роняет его достоинство в глазах других. Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как знакомое жжение гнева и унижения подступает к горлу. Она пыталась игнорировать их, но каждый шёпот, каждый скользящий взгляд был иглой, вонзающейся в сознание, раскалывающей его. Эти люди, застывшие в красках, были такими же тюремщиками, как и те, кто ходил по коридорам плотью и кровью. Они были частью системы, созданной чтобы подавлять и унижать. Она резко остановилась, оперлась ладонью о ледяной камень стены и сделала глубокий, дрожащий вдох. Воспоминания накатывали всё чаще, острые и невыносимые, тригеря малейшим намёком на опасность, чужим взглядом, тоном голоса. Они приходили внезапно, погружая её в прошлое, которое было болезненнее любого заклинания. Она выпрямилась, с усилием вновь надевая маску безразличия. Слабость здесь была смертным приговором. Она не могла позволить себе роскоши чувств. Не здесь. Не сейчас. Её взгляд упал на маленькую, тщательно свёрнутую тряпичную куклу, лежавшую у основания мраморной статуи какого-то мрачного волшебника. Сердце ёкнуло. Это был знак. Один из эльфов — возможно, тот самый, с огромными, полными вечного ужаса глазами, — снова пытался сказать ей что-то. Предупредить? Подбодрить? Она оглянулась и, убедившись, что коридор пуст, наклонилась и быстрым движением подобрала куклу, сунув её в складки своего простого платья. На мгновение её пальцы коснулись грубой ткани, и она почувствовала прилив странной, горькой благодарности. Даже в этом аду, среди всепоглощающей тьмы, теплились крошечные искры человечности. Эти малые жесты, рискованные и бессмысленные на первый взгляд, были тем, что не давало ей окончательно сломаться. Они напоминали ей, что не всё ещё потеряно, что даже в самом сердце тьмы можно найти крупицы света. Повернув за угол, ведущий в бальный зал, она почти столкнулась с Асторией Гринграсс. Та стояла, изящно облокотившись о позолоченный косяк двери, ведущей в малый будуар. Её платье из тёмно-изумрудного шёлка идеально облегало фигуру, а холодная, отточенная красота казалась ещё более неестественной и отчуждённой в тусклом, рассеянном свете. На её губах играла лёгкая, почти безразличная улыбка, но глаза — холодные, пронзительные, цвета зимнего моря — медленно и оценивающе скользнули по Гермионе с ног до головы, будто оценивая стоимость говядины на рынке. — Мисс Грейнджер, — голос Астории был сладким, бархатным, но в нём звенела стальная струна. — Какая неожиданная… и, должен заметить, несколько неуместная встреча. Нашла новый маршрут для своих… прогулок? Или, быть может, ищешь аудиенции у кого-то из обитателей этого крыла? Её взгляд на мгновение скользнул вверх, по направлению к личным покоям Драко, и этот жест был исполнен такого ядовитого намёка, что Гермиону передёрнуло. — Я всего лишь изучаю архитектуру своего заточения, леди Гринграсс, — парировала Гермиона, стараясь, чтобы её собственный голос звучал ровно и устало. — Она, надо признать, куда как красноречивее некоторых его обитателей. Столько истории. Столько предательств и трусости, застывших в камне. Хватит на несколько увесистых томов». Улыбка на идеально очерченных губах Астории не дрогнула, но в её глазах мелькнул короткий, острый блеск — словно вспышка лезвия в полумраке. — О, я бы была осторожна с подобными наблюдениями, милая, — она сделала лёгкий, небрежный шаг вперёд, сократив дистанцию. — Стены Мэнора не только помнят. Они ещё и доносят. И некоторые необдуманные комментарии могут достичь ушей, которые… не потерпят твоего присутствия здесь. Каким бы временным оно ни было. Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Говорят, наш Тёмный Лорд ценит порядок и чистоту крови превыше всего. А что может быть более оскверняющим, более разрушительным для порядка, чем неконтролируемый, чужеродный элемент? Особенно элемент с такой… мятежной и громкой репутацией. Элемент, который, как мне кажется, оказывает определённое… влияние на некоторых из нас. Это была уже не намёк, а открытая, отточенная угроза. Астория не просто ревновала; она методично, словно опытный прокурор, строила дело против Гермионы, готовя почву для того, чтобы донести самому Волдеморту о «разлагающем влиянии» пленницы на одного из его ключевых лейтенантов. Она играла на самых главных страхах Тёмного Лорда — на страхе перед предательством и нелояльностью. — Моя репутация, леди Гринграсс, — это прямое следствие моих действий, — ответила Гермиона, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться в груди, будто птица, попавшая в силок. — А не наоборот. И я признательна за вашу… заботу о моей безопасности, но полагаю, Тёмный Лорд вполне способен самостоятельно определить, кто действительно представляет для него угрозу, а кто — нет. Она попыталась пройти мимо, но Астория мягким, но не допускающим возражений движением положила свою холодную, изящную руку ей на запястье. Прикосновение было ледяным, как у змеи. — Не сомневаюсь, что так оно и есть, — прошептала она, и её голос стал тихим, интимным и оттого ещё более опасным. — И я буду с величайшим интересом наблюдать за тем, как он это делает. Всего наилучшего, грязнокровка. Астория отпустила её запястье, и её пальцы скользнули по коже, оставляя ощущение легкого ожога. Затем она развернулась и бесшумно скользнула в полумрак будуара, оставив за собой шлейф дорогих, удушающе-сладких духов и тяжёлое, невысказанное ощущение неминуемой беды. Повернув за угол, ведущий в бальный зал, Гермиона почти столкнулась с Асторией Гринграсс. Та стояла, идеально неподвижная, у позолоченной решётки большого окна, будто рассматривала свой собственный отражение в запорошенном дождём стекле. — Мисс Грейнджер, — произнесла она, не поворачиваясь. Её голос был гладким, как отполированный агат. — Вы напоминаете мне один экспонат из коллекции моего отца. Редкий кристалл, привезённый из далёких земель. Невероятно ценный, но столь же хрупкий. Малейшее неверное движение — и он обращается в пыль. Она наконец обернулась. Её глаза были пусты. — В нашем мире ценность — понятие изменчивое. Сегодня ты — вожделенный трофей, завтра — пыль под ногами. И те, кто находится рядом... рискуют быть раздавленными вместе с тобой. — Это угроза, леди Гринграсс? — спросила Гермиона, заставляя свой голос звучать твёрдо. — Нет, — Астория чуть склонила голову. — Это уравнение. У семьи Гринграсс осталась одна переменная, которая может вывести нас из-под нуля. Один шанс на сохранение имени, состояния, жизни. Ваше присутствие здесь... вносит в это уравнение непредсказуемый множитель. Хаос. А хаос — единственная роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она сделала шаг вперёд, и теперь Гермиона увидела в её взгляде не ненависть, а отчаянный, леденящий душу расчет. — Вы боретесь за свободу, мисс Грейнджер. Я понимаю это. Я даже могу этим восхищаться, где-то глубоко внутри. Но я борюсь за выживание. Не своё — моей семьи. И я не позволю ничему и никому встать на этом пути. Даже призраку того, что могло бы быть при других обстоятельствах. Она прошла мимо, не дотронувшись до Гермионы, но оставив после себя ощущение ледяного ветра. Это был не спор соперниц. Это был ультиматум одного солдата другому на поле битвы, где они были по разные стороны баррикады, но одинаково заперты в его пределах. — Он выбрал ответственность, мисс Грейнджер, — тихо добавила Астория уже из полумрака коридора. — Не забудьте спросить себя, готовы ли вы заплатить такую же цену за свою. Здесь, у массивного камина из чёрного мрамора, в котором тлели угли, собралась небольшая, но влиятельная группа Пожирателей. В центре этого небольшого кружка, конечно же, был Теодор Нотт. Он негромко, с характерной для него язвительной интонацией что-то рассказывал, и несколько мужчин низко, по-хриплому смеялись. Увидев Гермиону, Нотт искусно прервался на полуслове. Его глаза, умные, циничные и до неприличия наблюдательные, с живейшим интересом её оглядели, словно она была новым, любопытным экземпляром насекомого, вползшим в стерильную лабораторию. — А, — голос Нотта, томный и насмешливый, разрезал тишину. Он не повышал тона, но все разговоры внезапно смолкли. — Объяснение нашему внезапному ужесточению режима. Мисс Грейнджер почтила нас своим присутствием. Наслаждаешься гостеприимством Драко? Он, надо признать, радушен до безрассудства. Согласны, господа? Смешки стали тише, но более злорадными и неприкрытыми. Гермиона почувствовала на себе тяжесть десятков любопытных, враждебных, оценивающих взглядов. Она остановилась на почтительном расстоянии, сохраняя выражение отстранённого безразличия. — Гостеприимство предполагает, что гостю рады, Нотт, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно спокойно в её собственных ушах. — Здесь же я чувствую себя скорее экспонатом в кунсткамере. Или трофеем на стене. А к трофеям, как правило, быстро привыкают и перестают замечать. Нотт медленно захлопал в ладоши, один-два-три раза. Сухо, как выстрелы. — Остро. — Его ухмылка стала шире. — Слышите, господа? Дух не сломлен. Вдохновляет. И невероятно бесит тех, кто предпочитает порядок. Он многозначительно обвёл взглядом других Пожирателей, играя на их самых тёмных инстинктах. — Лично я нахожу её присутствие… стимулирующим. Живое напоминание о нашей победе. Не даёт расслабиться. Напоминает, кто мы, а кто — нет. Один из Пожирателей, коренастый, похожий на быка мужчина со шрамом, пересекающим всю щёку, мрачно хмыкнул, не отрывая взгляда от Гермионы. — Напоминание должно сидеть в Азкабане, Нотт. Или висеть на стене в качестве чучела. А не бродить по дому, вызывая ненужные… вопросы. — Вопросы? — Нотт притворно удивился, подняв бровь. Его голос стал тише, ядовитее, заставляя всех инстинктивно наклониться к нему. — А они сами напрашиваются. Почему её до сих пор не вскрыли, как спелый персик, чтобы вынуть все секреты? Почему именно здесь? Или… — он сделал драматическую паузу, — самый интересный вопрос: не затуманило ли чьё-то зрение милое, знакомое личико? Не заставило ли забыть, где долг, а где… сентиментальная слабость? Тишина, повисшая в галерее, стала густой, тяжёлой, как смог. Нотт мастерски бросал семена раздора, сомнения и страха, играя на самых больных точках собравшихся — на их паранойе, амбициях и желании выслужиться. Он тонко, но отчётливо намекал на слабость Драко, на возможную нелояльность его семьи, ставя под сомнение их преданность делу Тёмного Лорда прямо перед другими, менее знатными, но оттого не менее жадными до власти Пожирателями. Вспышка. Запах гари, пыли и крови. Она бежит по разрушенному, заваленному обломками коридору Министерства, спасаясь от погони. Сердце колотится, перехватывает дыхание. И тогда сверху, с балкона, доносится спокойный, разборчивый голос Нотта, полный холодной усмешки: «Левое крыло, господа. Я же говорил, что она побежит именно туда. Прямо в засаду. Предсказуема, как… ну, как все они, вы знаете». Он всегда был стратегом, всегда видел на несколько шагов вперёд. И всегда, всегда получал perverse удовольствие, наблюдая, как срабатывают его расчёты, принося боль и поражение другим. Гермиона с усилием подавила воспоминание, впившись ногтями в ладони. Сейчас Нотт делал то же самое — вёл свою сложную, многоходовую игру, и она была всего лишь одной из фигур на его доске, пешкой, которую можно было легко принести в жертву для достижения большей цели. Он намеренно нагнетал обстановку, стравливая разных Пожирателей между собой и выставляя Драко и его семью в невыгодном свете. — Боитесь, что одно «низшее существо» нарушит ваш идеальный, выстроенный на костях порядок, Нотт? — бросила она ему вызов, чувствуя, как адреналин придаёт её голосу металлические нотки. — Или вы боитесь, что кто-то окажется сильнее и умнее, чем вы рассчитывали? Что ваши схемы могут дать сбой? На этот раз его улыбка стала немного напряжённой, а в глазах исчезло притворное веселье, сменившись холодной сталью. — Я ничего не боюсь, — отрезал Нотт, и вся его напускная легкость мгновенно испарилась, сменившись холодной сталью. — Я просчитываю риски. И тебе советую. Твоё положение шатко. А твои «защитники»… — его взгляд скользнул по собравшимся, — могут в мгновение ока стать твоими палачами. Верность — товар дорогой и очень, очень гибкий. С этими словами он кивнул своим собеседникам, словно ставя точку в дискуссии, и неторопливо, с видом человека, совершенно довольного собой, удалился из галереи, оставив Гермиону под тяжёлыми, раздумчивыми, а где-то и откровенно враждебными взглядами остальных Пожирателей. Он достиг своего — посеял зёрна сомнения и страха. И не только в них. Он заставил и её задуматься о ненадёжности своего положения, о том, что Драко может быть не в состоянии защитить её, если против них ополчатся другие влиятельные Пожиратели. Гермиона поспешила уйти, чувствуя, как стены снова смыкаются вокруг неё, а воздух становится ещё спёртее. Ей нужно было уединение, передышка, чтобы переварить услышанное и обдумать следующий шаг. Она свернула в узкий, редко используемый проход, ведущий в заброшенное крыло библиотеки, надеясь найти там несколько мгновений покоя. Здесь пахло по-другому — не роскошью и страхом, а старой бумагой, пылью и безвозвратно ушедшим временем. Лучи бледного, слабого света падали сквозь высокие запылённые витражные окна, освещая миллиарды медленно танцующих в воздухе пылинок. Полки, уходящие ввысь, были забиты книгами в потертых кожаных переплетах, их корешки поблёкли от времени. Воздух был неподвижен и тих, нарушаемый лишь тихим скрипом старых половиц под ногами. Это место казалось забытым всеми, островком забвения в самом сердце ада. Она присела на широкий каменный подоконник, вжавшись спиной в холодную стену, и закрыла глаза, пытаясь заглушить голоса — голоса прошлого и голоса настоящих, вполне осязаемых врагов. Но они не умолкали, нашептывая ей о опасности, о безнадёжности её положения, о том, что она всего лишь пешка в чужой игре. Слёзы, горячие и бесполезные, выступили на глазах, потекли по щекам, оставляя солёные дорожки на коже. Она смахнула их с яростью, со злостью на саму себя, словно они были проявлением самой позорной слабости. Она не могла позволить себе это. Не здесь. Не сейчас. Она должна была быть сильной. Она должна была выжить. Для них. Для тех, кто не смог. Внезапно её слух уловил тихие, быстрые шаги. Не тяжёлая поступь Пожирателя, а лёгкие, шаркающие шажки. Она замерла, прижавшись к стене, сердце заколотилось в груди. Из-за громадного стеллажа, доверху забитого потрёпанными фолиантами, появился тот самый домовый эльф.