Глава 11. Иллюзии

Воздух в комнате Гермионы был спёртым и холодным, словно сама тьма за окном впустила внутрь частицу своего ледяного дыхания. Сон не приходил, вместо него накатывали видения — не воспоминания, а искажённые кошмаром картины, в которых реальность сплеталась с самым страшным страхом. Она снова бежала по руинам Хогвартса. Не слышала собственных шагов — только оглушительный грохот падающих стен и её собственное сердце, колотившееся где-то в горле. Впереди мелькнул рыжий силуэт. — Рон! — крикнула она, но голос пропал в свисте магии. Он обернулся. Его лицо было не таким, как в жизни — спокойным, почти умиротворённым. Он улыбнулся ей той самой глупой, бесшабашной улыбкой, от которой всегда сжималось сердце, и поднял руку — не для того, чтобы взять её, а чтобы помахать на прощание. И растворился в клубах едкого дыма. Потом Гарри. Он стоял спиной, его поза была напряжённой, готовой к бою. Он что-то кричал Волдеморту, но слова тонули в оглушительном рёве. Она потянулась к нему, пытаясь предупредить, оттащить, но её пальцы прошли сквозь него, как сквозь призрак. Он взглянул на неё через плечо, и в его глазах не было узнавания — лишь пустота и зелёный отблеск смертельного заклятия. Они все уходили. Фред, с застывшей на лице последней шуткой. Джинни, с распростёртыми руками. Люпин и Тонкс, державшиеся за руки. Они не смотрели на неё. Они просто исчезали, один за другим, оставляя её в абсолютной, беззвучной тишине, где не было ничего, кроме пепла и чувства вины, давившего на грудь невыносимой тяжестью. — Нет... — её собственный хриплый шёпот вырвал её из кошмара. — Нет, пожалуйста... Она резко села на кровати, захлёбываясь воздухом, как будто тонула. — Опять кричит во сне, — донёсся из-за двери сиплый шёпот. — Каждую ночь, как по часам. — А ему-то что нужно? Проверяет? Или своё проверяет? — второй голос, молодой и ехидный, прозвучал прямо из ножки кровати, в которой прятался домовой эльф. — Молчи! Он приказал не слушать! — зашипел первый. — А он сам слушает. Вон как замер... По щекам текли горячие слёзы. Комната была реальной, холодной, знакомой тюрьмой, но на несколько ужасных секунд кошмар казался куда более настоящим. Она была так поглощена собственным ужасом, что не сразу заметила его. Он не стоял в дверях — это было бы слишком очевидно. Он сидел в глубоком кресле в углу комнаты, почти полностью скрытый тенями. Только бледность его лица и светлые волосы слабо отсвечивали в лунном свете, падавшем из высокого окна. — Драко, — выдохнула она, инстинктивно отшатнувшись к стене. Сердце, и так колотившееся бешено, готово было выпрыгнуть из груди. Сколько он здесь? Что он видел? — Тебя трясёт, — произнёс он. Его голос был низким, безжизненным, лишённым привычной ледяной насмешки. Он констатировал факт. Она не ответила, сглотнув комок в горле и пытаясь хоть как-то обрести контроль над предательски дрожащими руками. — Кошмар? — спросил он, и в его интонации промелькнуло нечто неуловимое. Не сочувствие. Любопытство? Узнавание? — Что тебе нужно, Малфой? — её голос прозвучал хрипло и резко. Она ненавидела эту слабость, эту уязвимость перед ним. Он вышел из тени. На нём не было мантии, только простые чёрные брюки и рубашка с расстёгнутым воротником. Он выглядел... уставшим. По-человечески уставшим. Его черты, обычно отточенные и холодные, казались размытыми. — Они не уходят, да? — сказал он тихо, глядя куда-то мимо неё, на стену. — Картины. Последние моменты. Ты закрываешь глаза — а они только чётче. Гермиона замерла. Он говорил не как тюремщик. Он говорил как тот, кто знает. — Что ты можешь знать об этом? — прошептала она, и в её голосе прозвучала горькая насмешка. — Ты был по ту сторону. Ты праздновал. Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза в полумраке казались не стальными, а тёмными, почти чёрными. — Я видел, как Винсент Крэбб сгорал заживо в Адском пламени, которое сам же и вызвал. Я видел, как мой отец ломался и ползал на коленях, умоляя о пощаде. Я видел, как страх съедал мою мать изнутри, пока от неё не осталась одна лишь изящная оболочка. — Он произнёс это ровно, без пафоса, словно зачитывал список ингредиентов какого-то сложного зелья. — У всех нас есть свои призраки, Грейнджер. Просто у некоторых из нас нет роскоши показывать их. Он не смотрел на неё. "Ты не понимаешь, почему ты здесь? Ты думаешь, это пытка или выкуп? Он... он коллекционирует. Не вещи. Не головы. Он коллекционирует... сущности. Твоя... твоя для него — редкий экземпляр." Он не мог сказать больше, но в его глазах — не просто усталость, а ужас перед той ролью, которую он вынужден играть. В комнате повисла тяжёлая тишина. Его признание висело в воздухе, такое же осязаемое, как и её собственный страх. Это не было оправданием. Это было... пониманием. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и её голос дрогнул. — Потому что ты — единственный человек в этом проклятом месте, который может понять, что значит помнить всё, — он сделал паузу, ища слова. — Что значит не иметь возможности забыть. Даже если очень хочешь. Он подошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены. — Говорят, у леди Астории сердце не на месте ходит, слыша, где он ночами пропадает, — пропела за стеной мелодичным, ядовитым голосом одна из портретных дам. — Пустяки! Малфой знает, что делает. Содержит в страхе. Умно, — буркнул мужской голос с портрета рядом. — Не похоже на страх... — протянула дама. — Слишком тихо для страха. — Они думают, что ты моя слабость. — Он фыркнул, беззвучно, горько. — Они не понимают. Ты — мое единственное напоминание о том, что не всё ещё погребено под этим пеплом. Даже если это напоминание — ты. Гермиона не знала, что сказать. Гнев и ненависть отступали, сменяясь ошеломляющим, пугающим чувством близости. Они были заклятыми врагами. Они причинили друг другу столько боли. И всё же в эту минуту они были просто двумя людьми, изломанными одной войной, заточёнными в одном аду. Она медленно спустила ноги с кровати, не в силах отвести от него взгляд. Между ними было всего несколько шагов, но они ощущались как пропасть, которую она боялась и одновременно отчаянно хотела перейти. — Смотри-ка, встала. Подошла. Интересно, о чём говорят так тихо? — снова послышался ехидный шёпот эльфа из-под кровати. — Хочешь, чтобы твой язык на портьере повесили? Замолчи! — Я... — она начала и запнулась. — Я тоже вижу их. Каждую ночь. Он обернулся. В его взгляде не было ни победы, ни снисхождения. Была лишь усталая, взаимная боль. — Знаю, — просто сказал он. И в этот миг что-то щёлкнуло. Иллюзия вражды, иллюзия власти, иллюзия контроля — они треснули, обнажив голую, незащищённую правду. Они не были тюремщиком и пленницей. Они были двумя последними выжившими на тонущем корабле. Он неожиданно сделал шаг вперёд, закрывая расстояние между ними. Он не протянул руку, не попытался прикоснуться. Он просто стоял, глядя на неё, и его дыхание почти касалось её лба. — Они идут за тобой, Гермиона, — прошептал он так тихо, что это было похоже на шелест её собственных мыслей. — Долохов. Нотт. Они не остановятся. И я... — его голос сорвался, — я не всегда смогу их остановить. Ты должна быть готова. Внезапно скрипнула дверь. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Иллюзия shattered. Маски вернулись на место за долю секунды. Его лицо снова стало холодным и непроницаемым, её — напряжённым и закрытым. В дверях стояла Астория Гринграсс. Она была облачена в шелковый пеньюар цвета слоновой кости, её идеальные волосы были уложены, а на лице играла лёгкая, недоуменная улыбку. Но глаза — холодные, как айсберги, — выдали всё. — Драко, милый? — её голос был сладким, как сироп. — Я везде тебя искала. Люциус желает тебя видеть. Кажется, это срочно. — Её взгляд скользнул по Гермионе, быстрый, оценивающий, уничтожающий. — Я не помешала? Напряжение в комнате стало физическим, его можно было резать ножом. Драко выпрямился во весь рост, его поза снова стала аристократичной и отстранённой. — Нет, — его голос снова зазвучал как отполированный лёд. — Я как раз закончил. Провожу проверку перед сном. У нас новые... инструкции относительно содержания пленников. Он бросил на Гермиону последний взгляд — быстрый, ничего не значащий взгляд тюремщика. Но она прочитала в нём предупреждение. Молчание. Осторожность. — Конечно, — улыбка Астории не достигла глаз. — Как ответственно с твоей стороны. Иди, я последую за тобой. Драко вышел, не оглянувшись. Астория задержалась на пороге, её взгляд пристально изучал Гермиону, выискивая следы того, что она прервала. — Знаешь, — мягко сказала Астория, — некоторые иллюзии могут быть очень опасны. Особенно для тех, кто не может себе их позволить. Спокойной ночи, грязнокровка. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась одна, её сердце колотилось, а в ушах звенела тишина, наступившая после ухода Драко. Но тишина длилась недолго. Дверь снова открылась — бесшумно, словно её и не закрывали. В проёме стояла Астория. На ней был тот же пеньюар, но теперь её лицо было лишено какой-либо притворной сладости. Оно было маской из холодного фарфора. Она не вошла. Она просто наблюдала, и её взгляд был тяжелее любого крика. — Он пришёл к вам, потому что вы — рана, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Открытая, кровоточащая. Он прикасается к своей собственной боли, глядя на вашу. Это понятно. Почти... трогательно. Она медленно провела пальцем по косяку двери, будто стирая невидимую пыль. — Но раны затягиваются. Шрамы бледнеют. А обязательства остаются. Долг перед именем. Перед кровью. Перед теми, чьи жизни висят на этом союзе, как на тонкой нити над пропастью. Наконец её глаза встретились с глазами Гермионы. В них не было злобы. Лишь усталая, беспощадная ясность. — Моя семья держится на плаву только благодаря благосклонности Малфоев. Этот брак — не роскошь. Это спасательный круг. И я не позволю утопить его вместе с собой из-за того, что один из пассажиров решил поплавать в воспоминаниях. Она отступила на шаг, готовясь закрыть дверь. — Он не ваш спаситель, мисс Грейнджер. Он — мой. И я буду держаться за него с той же силой, с какой тонущий цепляется за соломинку. Учтите это, прежде чем в следующий раз решите позвать его в свою комнату по ночам. Вы играете в иллюзии. Я играю на выживание. Дверь закрылась, на этот раз окончательно. Гермиона поняла, что только что увидела не ревнивую невесту, а капитана тонущего корабля, готового на всё, чтобы заткнуть течь, даже если для этого придётся разломать обломки, на которых пытается спастись другой человек. Комната снова поглотила её, холодная и безмолвная. Но что-то изменилось. Воздух всё ещё вибрировал с признанием, которое он сделал. Боль, которой они поделились, была реальной. Она медленно подняла руку и прикоснулась к щеке, где ещё чувствовалось его призрачное прикосновение. Это была иллюзия? Возможно. Но в этом проклятом месте даже иллюзия доверия была оружием более острым, чем любая правда. И впервые за долгое время она чувствовала не просто страх. Она чувствовала странную, опасную решимость. Он показал ей свою уязвимость. Теперь она была должна ему своей. Игра изменилась.