Глава 1. Момотаро не придёт нас спасать.

      В кабинете стоял полумрак, лампа под зеленым стеклянным абажуром вырезала из него островок света. В воздухе витал запах кофе, плотные шторы за спиной хозяйки кабинета не пропускали ни звука, было слышно только мерное тиканье настольных часов, которые отсчитывали секунды. На низком столике между женщинами стоял стакан с водой, а рядом лежал раскрытый блокнот с кожаной закладкой.       — Какие у вас отношения с родителями?       Девушка опустила взгляд на ковер с длинным ворсом и провела пальцем по шершавому подлокотнику.       — Вот, значит, с чего начнем… — она кивнула своим мыслям, переложила ногу на ногу и поставила локоть на подлокотник. — Они давно в разводе. У обоих уже свои семьи. Дети, привычки, праздники… всё, куда мне нет дороги.       Голос оставался спокойным, но между фразами она всё же делала паузы. Так делает человек, который сначала репетирует фразу про себя, а потом выдает ее наружу, не зная, как она прозвучит для чужого слуха.       — Мы не общаемся. И, если честно, я уже не уверена, что они помнят, как звучит мой голос.       — Интересно, — женщина перевернула страницу блокнота и что-то быстро вписала карандашом, не поднимая глаз. — Вы говорите об этом легко. Но это действительно так, или вы просто… отодвинули тему подальше?       — А зачем держать её рядом? — девушка улыбнулась одними уголками губ. — Мои родители живут в своих мирах. Там для меня места нет. Я приняла это и… закрыла дверь.       — Закрыли… или захлопнули?       Девушка перевела взгляд на стакан, поймала блик от лампы, который дрожал в толще стекла, и провела пальцем по гладкой кромке.       — Без разницы. Главное, что не тянет обратно.

***

      Звон битого стекла разрывал пространство и растекался по помещению оглушительным эхом, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь металлическим дребезгом. Несколько небольших ламп кое-как освещали комнату, оставляя углы в холодном мраке, где угадывались силуэты старых мишеней и стеллажей. Каждый выстрел звучал с четким ритмом, а винтовка Sako Quad отзывалась отдачей в плечо. В руках девушки оружие работало без лишних движений, находя цель раньше, чем глаз успевал зафиксировать прицел.       Очередная стеклянная бутылка разлетелась вдребезги в нескольких метрах от невысокой фигуры. Девушка стояла не колеблясь, оружие крепко удерживалось двумя руками, приклад давил в плечо с силой, к которой тело давно привыкло. Со стороны эта стойка могла показаться вызывающе уверенной, ведь одной отдачи хватило бы, чтобы опрокинуть хрупкое тело назад. Но за спиной Мидзуки было около десяти лет тренировок в стрелковом клубе под строгим присмотром отца, бывшего начальника местной полиции.       Выстрел. Неожиданный промах.       — Тц… серьезно? И ведь последняя.       — Сдаёшь позиции, — раздался за спиной знакомый мужской голос.       Сняв шумоподавляющие наушники, девушка медленно повернула голову к двери. В проёме, небрежно опершись плечом о косяк, стоял мужчина тридцати двух лет в полицейской форме. Между пальцев у него тлела сигарета, тонкая струйка дыма поднималась вверх.       — Двадцать девять из тридцати, — он сделал затяжку, клуб серого дыма на миг скрыл лицо с лёгкой щетиной. — Рука дрогнула… или стрелять разучилась?       — Зачем пришёл? — спросила она спокойно и, повернувшись к нему спиной, убрала винтовку в железный шкаф.       Татибана Масато никогда не был для Мидзуки приятной фигурой. Он служил коллегой её отца, который ушёл в другое отделение полиции, уступив место этому человеку. При каждом появлении Масато будто окутывал пространство вязкой смесью навязчивой заботы и скрытого контроля. Сейчас он сделал последнюю затяжку, бросил окурок на бетонный пол и раздавил его тяжёлым ботинком.       — Смена закончилась, — сказал он и выпустил дым через нос. — Видел по камерам, что ты здесь. Подбросить до дома?       Мидзуки напрягла плечи, но промолчала и направилась к выходу. Путь ей перегородила широкая мужская ладонь, упёршаяся в дверной косяк на уровне глаз.       — Что за игры в молчанку? — он наклонился ближе, и запах табака вперемешку со стандартным резким мужским парфюмом защекотал ей нос. — Я о тебе забочусь. Время позднее, мало ли кто шатается по улицам… Может, чаем угостишь?       — Я уже тысячу раз сказала «нет». Дай пройти.       Масато резко и без предупреждения сократил дистанцию. Его рука скользнула вбок и перехватила её за талию так жёстко, что она на миг потеряла дыхание. Пальцы впились сквозь ткань футболки, притянули к себе, а его корпус перекрыл всё пространство, отрезав путь назад. Мышцы под формой были напряжены, но держал он её не для защиты, а чтобы не сбежала. В очередной раз.       — Знаешь, Мидзуки, — его голос стал ниже и тяжелее, — я устал бегать за тобой, как за строптивой девчонкой. Хочешь ты того или нет, но я не намерен всё время оставаться в этом спектакле, где ты постоянно отворачиваешься и уходишь. Я также могу быстро отрезать тебе путь в тир, если не прекратишь себя так вести.       Девушка вытянула руки вперёд и упёрлась ладонями в твёрдую грудь, пытаясь отодвинуться от него на максимальное расстояние. Не отступит и не захочет слышать отказов. Масато — самовлюблённый урод, решивший, что любая девушка прыгнет в его объятия лишь от одной улыбки, открывающей ряд идеально белых зубов.

«Повыбивать бы их тебе. По одному».

      Этот человек не знает слова «нет». Он так давно зациклился на Мидзуки, что вера в то, что он однажды устанет и отступит, испарилась. Особенно сейчас: в двенадцать часов ночи, после тяжёлой смены, в этом давно покинутом людьми помещении.       Однажды девушка сломалась и позволила ему сводить её на свидание, лишь для того, чтобы мужчина понял, что она — худший вариант партнёра, который можно рассматривать. Но Масато это только раззадорило. «Сучий характер, но приструнить возможно», — сказал он тогда. После этого мужчина не отлипал, и в особо раздражённом настроении, как сейчас, в его глазах танцевали черти. Только сам Сатана знает, на что пойдёт этот человек, если сейчас услышит очередной отказ.       Своё единственное развлечение Мидзуки тоже терять не хотелось. Тир оставался отдушиной, местом, где не существовало никого, кроме неё. Местом, где тревога и навязчивые мысли отпускали голову, помогая трезветь. Может, она представляла чужие лица вместо бутылок, а может, просто выпускала раздражение на бессознательное стекло. Отец никогда не закрыл бы ей вход сюда, но они уже давно не общались.       — Ладно, хватит… Только заберу вещи из раздевалки, — произнесла девушка с неожиданной для мужчины теплотой, от которой тот слегка опешил. На губах Масато появилась неприятная ухмылка.       — Правильно. А то сколько можно играть в догонялки. Жду в машине.       Он щёлкнул рубильником, погасив за собой тусклый свет, и двинулся к парковке. Шаги гулко застучали по коридору, постепенно удаляясь. Девушка глянула ему вслед через плечо и ускорила шаг к раздевалке. Она сорвала рюкзак с крючка так резко, что подвесная петля хрустнула и оторвалась. Не теряя ни секунды, Мидзуки вышла в коридор и метнула быстрый взгляд по сторонам. Никого. Это на руку.       Где-то около входа дежурила пара знакомых охранников, и даже если они увидят на камерах девушку, покидающую здание через пожарный выход и перелезающую через забор, то особо не удивятся. Ей не впервые приходится убегать таким образом от назойливого мужчины. Все всё прекрасно понимают, но что могут сказать в противовес своему начальнику?       Мидзуки неслышно скользнула к двери, ведущей на задний двор участка. Ночь выдалась облачной, скрывая луну, звёзды и беглянку. Лёгким движением руки она перебросила рюкзак через каменный забор, возвышавшийся над головой, и поставила ногу на шершавый выступ. Здание участка было старым, как и само ограждение, и стоило ей закинуть другую ногу наверх, как верный каменный выступ — тот самый, что не раз поддерживал её побеги, — выскользнул из-под стопы и исчез в густых кустах. Она не обратила на это внимания и спрыгнула на другую сторону. Кроссовки мягко спружинили по земле, и Мидзуки, не оглядываясь, направилась домой.

***

      — Асистолия, — голос анестезиолога прозвучал без надежды.       Девушка отняла руки от чужой груди, в голове стало слишком тихо. На мониторе напротив тянулась ровная зелёная линия, а протяжный, неприятный писк заполнил операционную, врезаясь в виски. Мальчик лежал неподвижно, его маленькое тело укрывали слои стерильных простыней, но тепло уже ушло, и лицо потеряло привычные краски, став восковым.       — Время смерти: двадцать два тридцать четыре.       Мидзуки сняла перчатки и заметила, как ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Она понимала, что они сделали всё возможное. С самого начала шансов не было. И всё же это знание не защищало от тяжести, которая опустилась прямо внутрь грудной клетки и теперь давила на диафрагму, мешая сделать глубокий вдох.       Коридор за двойными дверями встретил её холодным, равнодушным светом ламп. Маска всё ещё болталась на шее, а пальцы помнили тепло маленькой грудной клетки под ними. В приёмной для родственников стояла тишина, только настенные часы мерно отстукивали секунды, и этот стук казался единственным живым звуком во всём отделении.       Мидзуки присела напротив родителей ребёнка. Отец ссутулился, сцепив руки так, что костяшки побелели, и смотрел в пол, не моргая. Мать сидела бледная, с покрасневшими глазами, из которых уже ушли слёзы, и лишь дрожь в уголках губ выдавала, что внутри всё ещё горит. Они понимали. И это понимание, горькое и неизбежное, странным образом делало момент чуть менее тяжёлым, потому что не пришлось ничего объяснять.       — Мы сделали всё, что могли, — её голос звучал ровно, и она сама отметила, что он похож на чужой. — Сердце было слишком слабым и работало только на фоне сильной медикаментозной поддержки.       Они не задавали вопросов. Мидзуки заметила, как отец медленно кивнул, но взгляд его проходил сквозь неё и упирался в пустоту, где ещё мгновение назад теплилась их последняя надежда. Мать не шелохнулась, боясь, что любое движение нарушит хрупкий баланс, на котором держалось её молчание.       Девушка осталась рядом ещё на минуту, просто разделяя этот момент из уважения к людям. Затем поднялась и вышла в коридор, где прохладный сквозняк освежил взмокшую шею. Дверь ординаторской мягко захлопнулась за спиной, и привычные звуки больницы — звонки, шаги, голоса — остались по ту сторону стены. Но один звук не уходил: тонкий, высокий писк аппарата жизнеобеспечения застрял где-то в глубине уха. Он звучал внутри, заполняя тишину, как будто измерял не чужую, а её собственную пустоту.       В комнате горел только маленький настольный светильник. Его тёплый круг света едва касался стеклянного стола в углу, на котором стояла кружка с чаем с тусклой плёнкой на поверхности. Она заварила его ещё утром, но так и не успела сделать ни одного глотка, потому что вызвали на срочную операцию.       Мидзуки медленно стянула халат, оставила его на спинке стула и опустилась за свой стол. Щёлкнул второй светильник, и тёплое пятно легло на бумаги. Только теперь она ощутила, как внутри что-то оседает, унося с собой остатки сил. Девушка положила ладонь на грудь поверх ткани, словно проверяя, бьётся ли собственное сердце, но не была уверена, что ответ её утешит.       На соседнем стуле лежал маленький плюшевый кролик, забытый кем-то из пациентов. Мягкие уши, чуть потёртые швы, ворс, который хранил чужое прикосновение. Мидзуки взяла его в руки и прижала к лицу, пряча дыхание в серой ткани. Она вдохнула слабый больничный запах и позволила себе короткое, беззвучное «прости», которое не услышал никто.       — Твоей вины в этом нет.       — Я знаю.       Тень в углу медленно отложила журнал на стеклянный столик. Лёгкий стук переплёта о поверхность прозвучал слишком тихо, словно человек намеренно сдержал движение. Сидящий там чуть склонил голову в ожидании продолжения.       — Внезапная электрическая нестабильность миокарда, — ответила девушка.       Мидзуки поставила плюшевого кролика на подоконник к прочим забытым детским игрушкам и бумажным поделкам. Каждая из них служила чьим-то маленьким утешением и осталась здесь навсегда. Потом она взяла кружку и вылила застоявшийся чай в раковину. Пустота в животе отозвалась жалобным урчанием, напоминая, что сегодня не было ни завтрака, ни обеда, ни ужина.       — Понятно.       Девушка вздохнула и убрала до блеска вымытую кружку на полку, стараясь не смотреть в его сторону.       — Понятно… другого ты бы и не сказал.       Лёгкий скрип двери, и шаги, постепенно теряющиеся вдали коридора. Только теперь она позволила себе обернуться. Кожаный диван пустовал, но в воздухе всё ещё висел слабый запах его парфюма с лёгкой горечью цитрусов и чистоты. На столике остался лежать новый номер международного журнала по кардиоторакальной хирургии «The Annals of Thoracic Surgery».

«Смена давно закончилась… Приходил, чтобы листать мои журналы?» — бровь чуть изогнулась, взгляд скользнул к двери. — «Зная Шунтаро, он пришёл с чем-то конкретным… но понял, что сейчас неподходящее время».

      Мидзуки взяла халат и аккуратно повесила его на вешалку в шкаф, пригладив ткань, словно подводя итог прошедшему дню. День оказался тяжёлым, он тянул силы до самого вечера. И всё же, несмотря на поздний час, она решила посетить своё любимое место для разгрузки — место, где можно выдохнуть и стряхнуть с себя невидимый груз.

***

      Щёлкнул последний оборот замка, дверь открылась с тихим скрипом. Мидзуки вошла и скинула с плеча рюкзак прямо на пол. Она механически переобулась в мягкие домашние тапочки, и ступни сразу заныли от облегчения, а девушка слегка запрокинула голову к потолку, ощущая, что наконец-то можно стать немного уязвимой.       Щелчок выключателя. Ещё один. Третий. Свет вспыхнул в каждой комнате — она делала это всегда, не задумываясь: коридор, кухня, гостиная. Даже там, где не собиралась находиться. Свет служил ей бронёй. В детстве Мидзуки боялась, что в темноте кто-то наблюдает, а теперь она боялась, что в темноте исчезнет сама.       На кухне царила тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом тапочек по линолеуму. Она включила телевизор, не ради содержания, а чтобы заглушить пустоту, поселившуюся в квартире. Фоном зазвучали чужие голоса, не требующие ответа, и под этот ровный гул она немного рассеянными движениями поставила чайник.       Пока чай настаивался, Мидзуки вернулась в коридор, достала из рюкзака ноутбук и устроилась в большом кресле, подогнув под себя ноги. Экран осветил голубоватым оттенком лицо, когда она открыла папку с историями болезней — дети, ожидающие пересадку сердца. На этой неделе очередь наконец-то дошла до мальчика по имени Син, и она почувствовала тихую радость за маленького человека, у которого появились большие возможности.       Мидзуки отставила ноутбук на край столика, будто отодвигая от себя остатки дня, и направилась в душ, напевая себе под нос заевшую мелодию из рекламы. Вода встретила её прохладой, легла на плечи и шею тонкими освежающими струями, она слушала их равномерный шёпот, пока в нём не проступил другой звук. Прерывистое, чужое дыхание. Белый свет ламп под веками и обжигающая стерильность воздуха. Холод металла под безвольной детской ладонью. И та пауза, в которой не осталось ничего, что можно было бы услышать.       Девушка стояла так, пока вода стекала вниз, и казалось, будто вместе с ней соскальзывает и тепло её собственной крови, и способность чувствовать. Мелодия, застрявшая в голове, вернулась, но теперь звучала приглушённо, как из-за стены. Вернувшись в комнату, Мидзуки закуталась в мягкий халат, села в кресло, подогнув ноги, и застыла.       В квартире стало темно. Она выключила все источники света, кроме одного — ночника у кресла. Через приоткрытое окно виднелись звёзды. Лето дышало влажным воздухом, и где-то вдалеке уже начинало светать, но сон не приходил. Он нерешительно стоял на пороге.       Мидзуки смотрела в окно, уже не видя звёзд, а вспоминая тир. Пространство, где всё было просто: цель, дыхание, выстрел. Там не требовалось объяснять себя. Но теперь, кажется, придётся попрощаться. В стрелковом клубе она не появлялась уже давно, а в тир пускали лишь по старой, выцветшей договорённости. Всё держалось на тонкой нити — на памяти, на имени, которое ещё узнавали.       Масато не отпускал её из своих лап. Цеплялся словами, сообщениями, намёками, не давал пространства и не чувствовал границ.

«Хорошо хоть домой не заявился».

      Она вздохнула и запрокинула голову на спинку кресла, подтянув повыше сбившийся на коленях плед.

«Зачем Шунтаро приходил так поздно? Сегодня же нет ночных дежурств».

      Они никогда не были по-настоящему близки. Ни живых разговоров, ни споров — только сухая вежливость и чёткие формулировки диагнозов. И всё же рядом с ним ей было спокойно. В ночные смены, когда больница погружалась в полумрак, он тихо появлялся в её кабинете. Сначала звучало стандартное обсуждение пациентов, назначения, схемы лечения, а затем наступала тишина, в которой он откидывался на кожаный диван и начинал листать папки.       Мидзуки знала, почему он здесь. Главврач, отчаянно пытавшийся стать другом Шунтаро, снова уходил ни с чем — тот игнорировал любые попытки сближения. Медсестра, хорошая подруга Мидзуки, давно растеревшая все сантиметры его личного пространства, тоже не добилась ничего нового. Мужчина хотел покоя и не находил его в своём кабинете, поэтому появлялся в чужом, где не произносилось ни одного лишнего слова.       Она не вмешивалась. Просто работала, не поднимая глаз, когда он ставил на стол аккуратную стопку документов. Иногда вставала, чтобы заварить чай или кофе, а аромат тёплого напитка медленно заполнял комнату, становясь невидимой стеной между ними. Они не стали друзьями, но в этой тишине находили друг в друге редкое облегчение, которое нельзя ни навязать, ни выпросить.       В комнате горел только ночник, за окном редкие машины оставляли блики на потолке. Мысли не исчезали, кружа фоном: Шунтаро, больница, мальчик, Масато — всё это уже не волновало, а просто было рядом, как часть дня, который закончился. Дыхание стало ровнее, глаза закрылись сами собой, и она медленно уснула.       Ночь пролетела незаметно, без сновидений, без пробуждений, как будто её и не было вовсе. Тишина квартиры осталась нетронутой, а свет утреннего солнца уже пробивался сквозь щель в шторах, когда Мидзуки резко распахнула глаза. Сердце сразу забилось быстрее: она поняла, что забыла завести будильник.       Девушка резко скинула плед, босыми ногами коснулась пола, и всё закрутилось — одежда, зубная щётка, волосы, которые не успела нормально собрать. На кухне чайник остался нетронутым, как и вчерашний чай, который она так и не допила. О еде даже не вспомнила, потому что привычная спешка уже вытеснила голод.       Сумка захлопнулась, ключи звякнули, и дверь закрылась за ней. Утро началось с бегства. Толпа в метро будто сговорилась против неё: слишком медленно, плотно и громко. Мидзуки лавировала между плечами и сумками, на ходу доставая из кармана ключ-карту. Пальцы подрагивали от спешки, но привычное движение сработало: индикатор на турникете мигнул зелёным, и она уже неслась по коридору больницы, минуя стойку регистрации, не оглядываясь.       В отделении её встретила Сэна — медсестра, с которой они постоянно делили обеды. Та улыбнулась, но в глазах застыло что-то неуверенное, будто слова застряли где-то на полпути.       — Доброе утро… опаздываешь, — сказала она и чуть сжала планшет в руках.       Мидзуки кивнула, не замедляя шаг, и бросила через плечо:       — Потом поговорим.       Сэна осталась стоять в коридоре, а Мидзуки уже скрылась за дверью кабинета. Она быстро переоделась: халат на плечи, волосы в пучок, руки под бодрящую струю воды. Мыло, мытьё рук по инструкции, бумажное полотенце — всё по привычке, без лишних движений. Она села за стол, выровняла стопку документов, включила монитор. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но в кабинете было тихо, и эта тишина стала первой передышкой за утро.       Девушка наконец-то выдохнула, позволив плечам опуститься, а дыханию стать чуть глубже. На часах ровно восемь утра, и через десять минут ей нужно быть в кабинете главного врача, чтобы обсуждать предстоящую операцию по пересадке сердца мальчику Сину. Мидзуки уже знала, что разговор будет непростым: сроки, риски, согласования. Но мысли всё равно скользнули к самому Сину — тому, кто всегда радовался её сменам, кто по вечерам, когда она оставалась на ночное дежурство, просил почитать вслух.       Он выбирал самые интересные книги: то сказки, то энциклопедии, то что-то про космос. А она, уставшая, но не способная отказать, садилась рядом и читала. И каждый раз, когда он начинал зевать, девушка немного строго говорила: «Син, тебе пора спать. Ты же знаешь, что я не буду читать, если ты закроешь глаза». Он хихикал, обещал, что «Вот сейчас точно не сплю!», и через пару минут уже дышал ровно, с книгой, оставленной на груди.       Мидзуки поднялась из-за стола, поправила халат и уже потянулась за папкой с историей болезни ребёнка, но пальцы наткнулись на пустое место. Она замерла, бровь медленно выгнулась, а взгляд скользнул по столу, затем по шкафу, по стопкам бумаг, по распечаткам, по подоконнику. Папки не было.       Девушка начала перебирать документы, поднимать листы, заглядывать под клавиатуру, в ящик, даже в мусорную корзину — всё тщетно.

«Она точно была здесь вчера вечером…»

      Тревога начала подниматься изнутри, сначала как лёгкое напряжение в груди, а затем окутала холодной волной, прокатившейся по позвоночнику. Пазл начал складываться. Шунтаро. Он остался после смены, не просто задержался, а сидел в её кабинете и ждал. Но зачем? Если бы речь шла о чём-то незначительном, он бы просто пришёл утром и не стал бы листать её журналы, сидя в углу, оставаясь в тени. Мидзуки резко выпрямилась, шагнула к двери и распахнула её с таким движением, будто хотела вытолкнуть свою тревогу за пределы кабинета. Шаги ускорялись, внутри всё сжималось от предчувствия.

«Он же не отстранит меня из-за вчерашней смерти? Это не моя вина…»

      Мидзуки замерла у двери кабинета главврача, прислушиваясь к собственному дыханию. На мгновение оно стало слишком громким. Пальцы коснулись ручки, и она коротко постучала. Войдя, девушка увидела у окна Шунтаро — он даже не обернулся, потому что хорошо знал, кто вошёл. В его позе чувствовалась насторожённость. Главврач смотрел во двор, чуть прищурившись.       — Тогда мы договорились. Рад, что ты всё понимаешь, — произнёс он, глядя на Шунтаро.       Мужчина коротко кивнул, не произнеся ни слова, и направился к выходу. На полпути, проходя мимо, он задержал на Мидзуки мимолётный взгляд, скорее отметив её присутствие, чем пытаясь что-то сказать. Она не ответила, лишь чуть сильнее сжала пальцы, оставаясь у двери. Когда Шунтаро скрылся за порогом, девушка шагнула вперёд и поприветствовала врача. В её ровном тоне всё же проскользнули едва уловимые нотки напряжения.       — Скажите, вы не заходили в мой кабинет? Не брали ничего со стола?       Врач коротко кивнул и глухо ответил:       — Да. Присядь.       Мидзуки не двинулась с места. Он нахмурился, почувствовав её сопротивление, и с лёгким оттенком раздражения опустился на свой стул. Несколько секунд тянулись в тишине: его взгляд скользил по стенам, по неровной стопке бумаг, по стеклу окна, за которым блекло мерцал свет. Лишь потом, медленно, будто выдавливая из себя слова, он поднял глаза.       — Я отдал Сина Чишии.       Слова прозвучали слишком буднично. Мидзуки застыла, и, кажется, сердце пропустило один удар.       — Извините… но почему? Это же мой пациент. Это из-за вчерашней операции?       — Нет, ни в коем случае. Я уже изучил дело, там твоей вины нет.       Он на мгновение замолчал, будто подбирал формулировку, которая не прозвучала бы как предательство. Тяжёлый выдох, взгляд, бегущий по сторонам. За два года Мидзуки успела узнать эти жесты: наигранная усталость и нарочитые паузы были фальшью. Значит, он снова играет по старым правилам.       — Я хочу, чтобы ты провела пересадку другому ребёнку.       — Я вас немного не понимаю… Но Син же первый в очереди. Сердце нужно пересадить как можно скорее, иначе у него не останется шансов.       Врач отвёл взгляд и ответил не сразу.       — В очереди поменялся приоритет.       Терпение в его голосе трещало, как тонкий лёд под ногами, а наигранная маска соболезнования начала сползать. Он не хотел объяснять, он хотел, чтобы она просто приняла его распоряжение. Но душу Мидзуки уже наполняло раздражение нарастающим жаром, как будто внутри кто-то начал стучать кулаками по стенкам.       — Не более богатыми ли руками сменился этот приоритет?       Врач резко встал, стул скрипнул и отъехал в сторону, словно протестуя.       — Мидори Мидзуки, следите за тем, что говорите.       Она подошла ближе, поставила руки на стол, сжав в пальцах деревянные углы, и всё самообладание рассыпалось, как пепел.       — Я не позволю вам убить ребёнка.       — Тогда ты убьёшь другого! — он повысил голос.       Словесная война вспыхнула мгновенно.       — Син ждал этого сердца месяцами! Он ребёнок, он верит, что всё будет хорошо!       — А другой ребёнок не верит? У него нет права на жизнь?       — Есть! Но не ценой чужой смерти!       — Это не смерть, это выбор! Мы не можем спасти всех!       Девушка закатила глаза, шумно вздохнула и сделала шаг назад, словно пытаясь сбежать из этого диалога.       — И поэтому вы выбрали того, чьи родители могут оплатить палату с видом на сад?       — Ты переходишь границы, Мидзуки.       — А вы их давно стёрли.       Голоса перекрывали друг друга, эмоции вырывались наружу: злость, отчаяние, страх. Мидзуки злилась на него, на его решение, на то, что её голос снова утонул в шелесте чужих денег. Она знала, как устроена эта система, не раз вставала против неё, отстаивая своих пациентов. Могла бы уйти, но любовь к детям держала её здесь до последнего, хотя она понимала, что врачи вроде неё нужны повсюду.       В кабинете стало душно, воздух дрожал от напряжения, как перед бурей. И в этой буре они оба стояли не как враги, а как люди, которых система заставила выбирать между жизнью и жизнью. Мидзуки резко выдохнула, грудная клетка сжалась, кулаки стиснулись так сильно, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как внутри всё кипит: не просто гнев, а глубокая ненависть к миру, который годами притворялся справедливым, а на деле продавал жизни за удобство, деньги и связи.       Она больше не могла это терпеть. Мидзуки медленно сняла бейджик и аккуратно положила его на стол главного врача — не бросила, не швырнула, а именно положила. Мужчина скривился и поджал губы.       — Думай, что делаешь. Ты ничего не понимаешь!       Но девушка уже не слушала. У неё больше не было ни сомнений, ни страха, только осознание: если она останется, то станет частью этого, а если промолчит — будет соучастницей. Мидзуки развернулась и шагнула к двери. Она отказывалась быть удобной и послушной, отказывалась быть врачом, который лечит по чьей-то цене. За спиной осталась комната, где решения принимались не сердцем, а калькулятором, и больше она не хотела туда возвращаться.

***

      Мидзуки стояла у своего шкафчика и складывала вещи в картонную коробку. Она укладывала туда блокнот с заметками, маленький термос, из которого ещё пахло жасминовым чаем, и фотографию с ординатуры, где ещё она улыбалась, стоя в окружении таких же молодых врачей. Каждая вещь ложилась в коробку, как осколок прежней веры и надежды, которые она собирала здесь годами. Девушка заклеила коробку скотчем и провела по картонной крышке.       Дверь приоткрылась, в кабинет заглянула Сэна. Она замерла на пороге, придерживая ручку двумя руками.       — Ты правда уходишь? — прошептала медсестра.       Мидзуки кивнула, не оборачиваясь, и поправила угол коробки, который слегка загнулся.       — Я больше не могу. Если останусь, начну оправдывать то, что ненавижу.       Сэна подошла ближе и присела на край стола, сцепив руки на коленях. Её пальцы нервно теребили край медицинской униформы.       — Без тебя здесь будет совсем пусто, — сказала она и посмотрела на коробку.       — Пойдём. Прогуляемся, мне нужно немного воздуха.       Они вышли в небольшой ухоженный сад при больнице. На лепестках гортензий ещё держались капли после недавнего полива, вода поблёскивала в закатном свете. Лавочки с чуть облупленными спинками хранили тепло прошедшего дня. Под фонарём, в стекле которого застряла тонкая паутинка, лениво кружил мотылёк, ударяясь о плафон.       — Я всё время думала, что если буду стараться и буду честной, то смогу изменить хоть что-то, — сказала Мидзуки, глядя на гортензии и замечая, как один лепесток медленно оторвался и упал на землю. — Но честность тут слишком дёшево продаётся.       Сэна молчала, а потом тихо ответила, глядя на свои руки:       — Ты просто отказалась быть частью лжи.       Мидзуки устало, но искренне улыбнулась.       — А ты? Останешься?       — Пока да. Я не настолько решительна, как ты… — Сэна запнулась и добавила тише: — Или не настолько смелая.       Они шли медленно, шаг за шагом углубляясь во дворик. С каждой минутой небо насыщалось багрянцем, алый закат растекался по облакам, окрашивая их в цвета от оранжевого до тёмно-фиолетового. Город приглушал свой шум, готовясь ко сну, и только редкие сигналы машин доносились с дороги.       — Знаешь, — сказала Мидзуки, подняв лицо к небу, — я не знаю, что будет дальше. Но впервые за долгое время чувствую, что дышу.       Сэна кивнула и провела носком тапки по гравийной дорожке, рисуя невидимый узор.       — А я впервые чувствую, что боюсь не за пациентов, а за себя. За то, что могу стать такой, как они.       Мидзуки остановилась и посмотрела на неё, разглядывая лицо подруги в мягком вечернем свете.       — Тогда не позволяй себе забыть, зачем ты пришла сюда. Даже если всё вокруг будет кричать, что это бессмысленно.       — Спасибо. За то, что не промолчала, — Сэна сжала её руку.       Медсестра шла чуть ближе, чем обычно, в её походке сквозило что-то неуверенное. Она несколько раз открывала рот, будто собираясь заговорить, пока наконец не решилась.       — Мидзуки… — осторожно начала она и замедлила шаг. — А ты… ты ведь давно работаешь с Чишией. Он… он когда-нибудь говорил о… личном?       Девушка остановилась, скользнула взглядом по горизонту, а затем вернулась к лицу подруги, отмечая, как та покусывает нижнюю губу.       — Снова?       — Прости, — Сэна опустила глаза, но не отступила и поправила выбившуюся прядь волос за ухо. — Просто… я не знаю, как быть. Он такой закрытый, но иногда смотрит так, будто видит всё. И я не могу понять, это просто внимание или…       — Он видит всё, потому что умеет читать людей, — перебила Мидзуки и поджала губы. — Это часть его работы. Не путай это с чем-то личным.       — Но ты ведь знаешь его лучше. Чишия когда-нибудь был с кем-то близок?       — Сэна, он не герой из романа. Он человек, который умеет быть обаятельным, когда ему это выгодно.       Медсестра замерла, будто удар пришёлся не по словам, а по надежде, которую она долго растила внутри. Её плечи опустились, а взгляд стал пустым.       — Ты злишься…       — Я устала, — Мидзуки выдохнула и провела ладонью по лицу. — Устала видеть, как ты теряешь себя в нём. Ты хорошая девушка, а он не тот, кто даст то, чего ты ищешь.       Сэна молчала, глядя на свои руки и перебирая пальцами край униформы, которая уже изрядно помялась.       — Но я не могу просто перестать чувствовать, — сказала она, голос дрогнул на последнем слове.       — Я знаю, — Мидзуки коснулась её плеча и чуть сжала пальцы. — Но ты можешь перестать ждать. Это уже начало.       Листья в саду шевелились от лёгкого ветра. Где-то вдалеке хлопнула дверь больничного корпуса, и звук эхом разнёсся по двору.       — Он не плохой, — сказала Сэна и подняла глаза. — Просто… кажется, он не для меня…       — Может, и не для кого. Но ты — для себя. И это важнее. Давай вернёмся.       За окном сгущалась ночь, свет фонарей ложился на стены мягкими, расплывчатыми пятнами. Мидзуки включила настольную лампу, её тёплый свет сразу очертил границы пространства, сделав кабинет уютным. Она подошла к столу, где осталась последняя коробка — эхо её присутствия здесь: пара папок, старый шарф, забытая заколка. И белоснежная кружка, простая, без рисунков, но именно она сопровождала её в самые трудные смены. Мидзуки взяла кружку в руки и провела пальцем по краю. Потом аккуратно уложила её в коробку, обернув в мягкую ткань, и запечатала скотчем. Она присела на кожаный диван в последний раз, откинула голову назад и закрыла глаза.       Син. Она не думала о нём весь день, точнее, старалась не думать. Но теперь, когда всё было решено, его образ снова всплыл в сознании. Он был тем, кто когда-то поверил в неё, кто видел в ней не просто врача, а человека. И девушка не могла уйти, не взглянув ему в глаза ещё раз.       Мидзуки вошла в палату аккуратно. Мальчик лежал на боку, глаза были полуприкрыты, но когда он услышал её шаги, то медленно повернул голову, а подушка зашуршала под щекой.       — Вы пришли, — сказал он слабым, но радостным голосом.       — Конечно, — ответила девушка и улыбнулась. — Я не могла уйти, не попрощавшись.       Она поставила стул рядом с его кроватью и включила ночник.       — Вы уходите?       Мидзуки кивнула и поправила край его одеяла.       — Завтра. Сегодня просто… последний вечер.       Син замолчал, будто переваривал услышанное, его брови сдвинулись к переносице. Потом он тихо сказал:       — А я думал, вы всегда будете здесь. Надеялся подарить вам какой-нибудь красивый цветок на своей выписке.       — Я тоже так думала, — прошептала она и почувствовала, как слова царапают горло.       Некоторое время они сидели молча. За окном едва слышно шелестели деревья, а в коридоре время от времени проплывали смутные силуэты медсестёр, и их шаги то приближались, то затихали вдали. Мальчик не отрывал глаз от её лица, изучая каждую чёрту.       — Вы грустная, — сказал он и положил ладонь на одеяло рядом с её локтем.       — Немного.       — Мне это не нравится, вы красиво улыбаетесь.       Мидзуки опустила взгляд и сжала пальцы.       — Иногда грусть — это честно.       Син кивнул, будто действительно понял, о чём она говорит. Он наморщил лоб, как делал всегда, когда обдумывал что-то важное, а затем, после небольшой паузы, спросил:       — А вы можете… почитать мне? Как раньше.       — Конечно. Только немного.       Мидзуки достала из его прикроватной тумбочки тонкую книжку. Она открыла первую страницу и начала читать, слова ложились между ними, как мост в другое измерение. И в этом свете, в этой тишине, она снова стала тем, кем была для него — голосом, который убаюкивает страх, и присутствием, которое не предаёт.       — «Момотаро, мальчик-персик, родился однажды из большого, сочного плода, который старушка нашла плывущим по реке…»       Син слушал, а его веки медленно тяжелели, дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным. Эту сказку он знал наизусть: о храбром мальчике, отправившемся с собакой, обезьяной и фазаном сражать демонов. Но каждый раз, когда её голос наполнял комнату, история менялась — как будто рассказывалась впервые и только для него.       Через какое-то время Мидзуки замолчала. Она заметила, что он уже спит, и медленно опустила книгу на колени. Голова сама собой склонилась ближе к его подушке, словно притянутая тёплым дыханием ребёнка. Она легонько провела ладонью по его лбу и поправила одеяло. По щеке скатилась непрошеная, предательская слеза, но она тут же стёрла её быстрым движением.       Вдруг за спиной послышался тихий скрип, и Мидзуки резко повернула голову на звук. В приоткрытой двери стоял Шунтаро, свет из коридора очерчивал его силуэт. Он выглядел измотанным: тёмные круги под глазами, воротник халата чуть перекошен, кулаки сжаты в карманах. Но взгляд оставался внимательным и острым. Она не сразу заговорила, просто смотрела на него, пытаясь понять, зачем он пришёл.       — Ты всё ещё здесь, — сказал он тихо.       — Последний визит.       Шунтаро кивнул и скользнул взглядом к Сину, задержав его на лице мальчика.       — Рядом с тобой он спит спокойно.       — Не могла уйти, не попрощавшись.       Он приблизился, но, дойдя до порога, замер. Ветер колыхнул занавеску и пустил в комнату полоску холодного света, которая легла поперёк его ноги, так и оставив его на границе между палатой и коридором.       — «Момотаро»?       — Да. Он любит, когда добро побеждает зло.       Шунтаро чуть устало усмехнулся одними уголками губ.       — Как и ты.       Между ними повисла тишина. Мужчина отвёл взгляд к открытому окну, откуда тянуло едва ощутимым сквозняком, а затем подошёл и тихо закрыл створку, провернув ручку до щелчка.       Дверь палаты закрылась за ними, в коридоре стоял полумрак. Тусклый свет из редких ламп цеплялся за пряди его светлых волос, делая их чуть золотистыми на фоне серых стен. Шунтаро шёл медленно, молчание между ними тянулось до тех пор, пока коридор, пахнущий хлоркой, не вывел их к его кабинету.       — Ты провёл операцию?       — Да. Всё прошло как надо.       — Как надо? — Мидзуки стояла у двери, не двигаясь, и её голос стал жёстче. — Ты говоришь так, будто речь о замене фильтра, а не о человеке.       — А ты всё ещё думаешь, что это что-то меняет?       Он посмотрел на неё тем самым взглядом, в котором читалась усталость и отточенное временем равнодушие, а пальцы правой руки машинально постукивали по подлокотнику кресла.       — Знаешь, хочется думать, что ты когда-то верил в то, что делаешь. Или хотя бы делал вид.       — Я просто делаю свою работу. А ты — та, кто всё ещё брыкается, как будто это имеет значение, — он прошёл до своего кресла, сел и откинулся на спинку.       Мидзуки шагнула ближе.       — Ты не имеешь права так говорить. Люди тебе доверяют. Син тебе доверяет.       — Син? — Шунтаро усмехнулся и покачал головой. — Мидзуки, он ребёнок. Он верит в сказки. В тебя. В то, что добро побеждает. А ты читаешь ему Момотаро, как будто это способ спасти его от реальности.       — Потому что мальчик заслуживает хотя бы каплю добра. А не твой цинизм.       — Всё, что ты делаешь, — это красиво, но бесполезно. Эта система тебя пережует и выплюнет. И никто даже не заметит.       Мидзуки знала его слишком хорошо, чтобы искать в этих словах скрытую жестокость. Шунтаро говорил это не со зла. Он никогда не был плохим врачом, наоборот, в первый год её работы здесь она часто видела, как он остаётся после смены, как сидит с пациентами, когда те боятся ночи, и как старается для тех, кого другие уже списали. Он не был и плохим человеком.       Но за свои три года здесь мужчина изменился. Мидзуки видела, с чем ему приходилось сталкиваться: с усталыми глазами детей, которых уже не спасти; с приказами сверху, которые нужно исполнять, даже если они идут против здравого смысла; с родителями, цепляющимися за любую надежду, и с тем моментом, когда эту надежду приходится отнимать. Она понимала, что всё это забирает кусочек тебя, и не только у него. Система, в которой они работали, медленно выжигала из людей живое, ломала стремления и превращала внутренние убеждения в удобные для выживания компромиссы. Здесь учишься сгибаться под чужую волю и прятать свои чувства так глубоко, что однажды уже не сможешь их достать.       И всё же в нём что-то оставалось — едва заметное, но упрямое: в том, как он смотрел на Сина, и в том, как молчал, когда мог бы сказать формальную, пустую фразу. Мидзуки видела это и не знала, сколько ещё оно продержится.       — Шунтаро, он умрёт…       — Я знаю. Мы ничего с этим не можем сделать.       Снаружи Мидзуки казалась спокойной: ровная осанка, собранный взгляд, ни единого лишнего движения. Всё в ней говорило о сосредоточенности и самообладании. Но под этим тщательно выстроенным фасадом она ясно знала: стоит переступить порог собственной квартиры, и волна чувств захлестнёт без остатка. Там, в одиночестве, она позволит себе то, что не может позволить здесь, — упасть в эту бурю, не сдерживая дыхания.       На людях — никогда. И уж тем более не при Шунтаро. Он, возможно, и не показывает этого прямо, но своими действиями признаёт: он уважает её за выдержку, за тяжёлую работу, за холодную ясность ума в принятии решений, когда другие теряются. При нём нельзя быть слабой, нельзя давать трещину в этой броне.       Шунтаро вдруг молча протянул ей канцелярский нож, свет лампы блеснул на лезвии. Мидзуки задержала взгляд на его ладони и только потом подняла глаза.       — Я уже всё решила.       Он усмехнулся, возвращая нож на стол, но спорить не стал.

***

      Летний полдень в парке Ёёги томился в вязкой тишине, только шум листвы да далёкие голоса растворялись в пространстве, не долетая до лавочки у озера. Лавочка стояла под раскидистым клёном и казалась островком, отгороженным от суеты. Девушка сидела на ней, чуть наклонившись вперёд и упираясь локтями в колени, а взгляд был прикован к мутно-зелёной глади воды. Где-то над головой лениво жужжали насекомые, то затихая, то снова набирая обороты.       Вокруг текла своя жизнь. Пожилая пара медленно брела по аллее, старик придерживал женщину под локоть. Молодая мать катила коляску, из которой торчала крошечная ножка в белом носке. Мужчина в наушниках пробежал трусцой. Все они двигались, говорили, спешили, и это движение создавало ощущение, что мир идёт вперёд, но только не для неё. В голове застряла мысль и крутилась, как заезженная пластинка: правильно ли она поступила, уйдя с работы? Сомнение раздражающе звенело, будто комар у уха, и Мидзуки несколько раз мотнула головой, пытаясь от него избавиться.       Она позволила ему разрастись, позволила занять всё пространство внутри грудной клетки, но тут внимание отвлекло что-то необычное. Раздался хлопок. За ним второй, третий. Девушка подняла взгляд и увидела, как высоко в небе над деревьями распускаются цветные круги, осыпаясь золотыми искрами, и каждый новый залп на миг окрашивал облака в розовый и зелёный. Лицо Мидзуки невольно смягчилось, уголки губ поднялись, и в глубине себя она успела подумать лишь одно:

«Это ведь знак. Я всё сделала правильно…?»

      Она снова опустила взгляд к озеру, водная поверхность дрогнула от лёгкого ветерка, покрывшись рябью. Тут её кольнула странная мысль.

«Кто же запускает салюты днём…?»

      Мидзуки резко подняла глаза, но небо уже было пустым — ни дымного шлейфа, ни цветных разлетевшихся лепестков. И главное, солнце пропало, будто кто-то незаметно подошёл и протянул серую вуаль над всем парком. Жаркий полуденный свет сменился серой дымкой. Летний день осыпался, как недогоревший фейерверк, и в воздухе появилась тяжёлая пауза, в которой всё вокруг затаило дыхание.       Девушка нахмурилась. В теле поселилось непонятное предчувствие, от которого сводило мышцы живота и холодели ладони. Она поднялась со скамейки и направилась к деревянному мостику, ведущему на противоположный берег озера, скользя взглядом по сторонам. Ещё мгновение назад парк был полон людей: смех, шаги, шелест пакетов, тихие разговоры и детский плач где-то у фонтана. А теперь — пусто. Ни голоса, ни шагов, ни единого звука, кроме её собственного дыхания. Даже птицы замолкли, даже насекомые перестали жужжать.       Она сделала шаг, и под левой ногой что-то резко хрустнуло. Доска моста треснула с сухим, отрывистым звуком, не выдержав её веса, щепки брызнули в стороны. Не успев даже вскрикнуть, девушка почувствовала, как опора уходит из-под ног и тело проваливается вниз. Холодная, тёмная вода сомкнулась над головой, залив уши и нос, и мир превратился в глухое безмолвие.