Часть 23

      Выдохнув, ребенок старательно перепроверил вещи, собранные в две новые сумки, больше и лучше прежних. Ему уже давно не приходилось это делать, отчего некое волнение накатило удушающей волной. Хотель громко смеяться, ведь казалось, словно забыв, как это делается, он забыл и как дышать. Столь привычная это была для него вещь, и столь нелепая была ее потеря. Но вот, он снова собирается в путь. Нога ныла, впрочем, как и всегда, а в горле неприятно першило. Радости не добавлял и некий тугой комок в том же несчастном горле, который мешал даже нормально глотать. Ладно, пусть так. Несмотря на страх он все решил.       Утром, или, быть может вечером, да кто уж разберет, неважно, мальчик проснулся с железной уверенностью, что ему надо уйти отсюда, нужно подняться наверх, чего он не делал с тех пор, как дракон перестал попадаться ему на глаза. Не ушел. Нет. Он не уходил, ведь даже сейчас он смиренно наблюдает за своим сыном, хмыкая, искренне забавляясь с потуг того.       Юго понимал, что с острова он мало куда может деться, но, впрочем, когда им руководил разум? Лишь стремление было ему судом. Стремление жить, стремление стать героем, стремление выбраться из этого пугающего хаоса, в котором он медленно, но верно сходил с ума. И теперь он собирает сумку.       Заканчивает малыш достаточно быстро. К счастью, былой опыт пусть и притупился, но так быстро не пропал. Привычно собрана еда, это, разумеется, в первую очередь. Камы и прочие драгоценности, не слишком много, но достаточно. Столько, чтобы его не убили, но достаточно, чтобы пытались. Некая одежда, совсем немного. Маленькое одеялко, напоминающее ему о старом и безвозвратно утерянном. Несколько книг, включая ту, про потерянного боу мяу. Тетрадь, карандаши, прочая мелочовка. Завершил он все это плюшевым дракончиком, столь дорогим ему. А Груфон и кинжал ушли за пояс, где и должны были быть. Кажется, он был готов.       Покидать подземелье было страшно и неуютно. С одной стороны, в нем он сходил с ума, а с другой, там, во внешнем мире, его настигла смерть. Малыш знал, что это была именно она. Ощущал ее костлявые холодные пальцы, сжимающие хрупко горло. Слышал противный шёпот и чувствовал запах мертвечины, который раз почуяв, не забудешь никогда. Но делать было нечего. В любом случае его ждет смерть. От безумия или жестокости мира, это уже дело вкуса. Он выбрал умереть в мире. Как жил скитаясь, как и умрет. Эту фразу ребёнок услышал от одного путешественника, который не взирая на уговоры деревенских, собрал сумку и отпр в путь. После мальчик нашел его тело на одной из тропинок. Шёл и упал. Вот так просто он умер. В одиночестве, средь густого леса.       Выдохнув, Юго делает шаг, ступая на первую ступень. Подняв голову вверх, дыхание его замирает. Спускаться всегда было быстрее и привычнее, чем подниматься. Особенно тогда, когда он не чувствовал ничего, кроме навождения, мастерски прячущего все его невзгоды. Но выбора не было. Так, шаг за шагом, он принялся подниматься вверх, и, верно, спустя час, в может два, может десяток, не важно, он стал задыхаться.       Усевшись на ступеньке, прислонившись спиной к приятному холоду камня, ребенок поднял глаза вверх, в после, ужаснувшись, опустил их вниз, но лишь для того, чтобы увидеть точно такое же неимоверное количество этих проклятых ступеней. Они окружили его и медленно, но верно убивали. Он скорее состарится и умрет, нежели достигнет поверхности. Как назло разболелась ещё и нога. Сколько бы он ее не растирал, не умолял и даже не плакал, та продолжала болеть. Обычно он игнорировал боль, стоически ее перенося, словно и вовсе не испытывал, но то было раньше, и не с ним, а с сироткой, одичалой и живущей средь лесов, грезящим стать героем. А он Юго, и не совсем уж сирота, ведь отца, к своему глубочайшему сожалению, он таки познал. Он не мечтает о великих подвигать, о героизме, о том, чтобы его восхваляли и о нем пели песни. Всё, что ему надо - дом и любящая семья, не пугающая, не ужасающая, а обычная и любящая, как у других детей. Быть может, в прошлых жизнях он делал много плохих вещей, и так судьба его наказала. Что ж, за все то время, сколько он живет, он уже успел сполна уплотить сей долг. Но, видимо, мир его не слышал теперь.       После небольшой передышки, малыш вновь побрел вверх, тяжело дыша, умоляя всех, кого только выучил, чтобы эта пытка закончилась как можно быстрее, но никто, как и раньше, не стремился отвечать на его молитвы. Если боги их и слышались, то они ехидно над ними насмехались, показывая своими скрюченными пальцами на судьбу несчастного ребёнка.       Следующая остановка случилась так скоро, что, верно, и часа не прошло. Но сил уже не было. Впереди - лестница, позади - тоже, и он, сидящий посреди, а может, и нет, быть может, он все еще в самом начале своего пути, а уже не выдержал, пал и сдался. Что ж, если это так, то это будет величайший его позор.       От бессмысленного самобичевания ребенка отвлек ужасающий скрежет и рык, разносящицся откуда-то снизу. Разум услужливо подсказывал, что он здесь не один, но этот же разум умолял мчать быстрее к поверхности, даже не оглядываясь, и так он и поступил, роняя горющие слезы на проклятые ступени, сожаления о том, что просто окончательно не умер во время кораблекрушения. Но боги вновь его не слышали. И он бежал, задыхаясь, спотыкаясь, но тут же поднимаясь, чтобы бежать дальше, ведь рык, пугающий его до глубины души, и скрежет когтей, все приближался. И не было от него спасения. Лишь побег. И он мчал, бежал, игнорируя боль.       Казалось, прошли часы, быть может, дни, прежде чем впереди показалась заветная щель, через которую он и проник в эти катакомбы. Не думая вовсе, ребёнок, откуда-то взяв еще запал, сделал последний рывок, поднимаясь к выходу. И уже у самого конца, смотря, как солнечный свет пробивается через щель, он не мог поверить своему счастью, в реальность происходящего. Казалось, через мгновение плиты сомкнуться и он навсегда окажется здесь, внизу, во мраке и власти безумия. Но этого не произошло. Сначала в щель прошла рука. Неуверенно и робко, и он уже был готов с ней распрощаться. Следом появилась больная нога, и уже после - всё остальное.       Солнечный свет беспощадно ударил в глаза, но это было неважно. Вздохнув полной грудью свежий воздух, малыш, покрепче сжав костыль, настойчиво побрел в сторону берега, на который его, казалось, тысячу лет назад, выбросило.       Он был свободен, он выбрался из этого царства кошмаров и безумия. Дальше был пусть лишь вперёд.       Сам того не замечая, в какой-то момент он начал плакать. От чего? Без понятия. Быть может от солнечного света, непривычного глазу. Быть может от счастья и осознания, что он выбрался. Быть может от прекрасной природы и ее мелочей, которые уже успел и позабыть. Это все было неважно. Он был наверху. Он смог. Он преодолел весь этот путь.       Прибежав, вернее, настойчиво дотопов до берега, Юго завалился на золотистый песок, принявшись хохотать, словно сумасшедший, слрвро то самое прекрасное, что было в его жизни, словно это само счастье во плоти, и боле его никогда его не узнает.       Но все это было неважно. Он справился, он победил кошмарные ужасы темноты, он поднялся наверх. Быть может, жизнь налаживается.