Интерлюдия 7. Брат

— Аврорат переведен в усиленный режим, — докладывал Гавейн, — привели в готовность всех, кто может стоять на ногах. Выявили одну из сотрудниц секретариата, что была под Империусом — Эбигейл Боунс. Она сейчас тоже в Мунго: ментальный урон в результате попытки сопротивляться приказу. Возможно, вспомнит, кто на неё Империус наложил, но пока прогнозы неутешительные. Крауч с министром созвали экстренное заседание Визенгамота. Деталей не знаю, но, похоже, пойдут на конфликт с идейными сторонниками из чистокровных. Руфус слушал, откинувшись на гору подушек у изголовья. Он пришел в себя несколько часов назад. Тело ныло тупой болью, при малейшем движении внутренности словно пронзали ножи. Лежащие поверх покрывала руки мелко дрожали, он едва ли мог удержать их в воздухе дольше тридцати секунд. Но по крайней мере он был жив. Гавейн сидел на табурете рядом с койкой, тяжело опираясь локтями на колени. Лицо серое, измотанное до той степени, когда глаза ещё смотрят, но внутри уже ни одной живой мысли. — Нужна легенда, почему ты в такой хорошей форме после отравления, — продолжил он, глядя поверх плеча Руфуса. — Фортескью в гораздо худшем состоянии и точно проведет в Мунго несколько месяцев. Я сказал, что ты выпил меньше кофе, но… это не очень убедительно. Персонал уже шепчется, что это ненормально. Руфус перевёл взгляд на потолок. Варианты проносились в голове один за другим и отвергались, как нерабочие. Индивидуальная устойчивость к отдельным компонентам яда? Легко проверяется. Привычка жрать безоар на завтрак? Не сработала бы. — Если будут лезть с расспросами, шлем в преисподнюю и игнорируем. Их дело — исцелить, а не вопросы задавать. Пусть думают, что у нас секретные разработки тестируются. Гавейн коротко кивнул и уткнулся взглядом в лежащий на коленях блокнот, в котором — Руфус готов был поспорить на свою с трудом вырванную у смерти жизнь, — не было ничего важного. За все время, что Гавейн провёл в палате с рапортом, он смотрел куда угодно, лишь бы не в глаза Руфусу. И сидел на этой клятой табуретке так, будто из неё гвоздь торчал. — Как Айзек? — спросил Руфус, заставляя голос звучать ровно. — Это ведь он меня вытащил. По лицу Гавейна скользнула кривая усмешка. — На удивление неплохо. Ослаблен, но в сознании — настолько, что готов мне горло перегрызть. За ним сейчас присматривает Лайелл. — Люпин? Он же специалист по оборотням. Как он мог хоть чем-то помочь? Особенно с учетом, что Айзек полукровка. Гавейн пожал плечами. Да и Руфус уже понял, что тот скрывает нечто другое. Робардс бы не стал лгать прямо, а вот умалчивать… Какой вопрос он аккуратно обошел стороной в своем рапорте? Гавейн резко поднялся на ноги. — Восстанавливайся и поскорее возвращайся в строй. А я пока за всем присмотрю. Он не хлопнул Руфуса по плечу, развернулся и торопливо шагнул к двери. — Стоять! — рыкнул ему в спину Руфус и выпрямился, игнорируя протестующую боль в теле. — Ты не договариваешь. — Я сказал всё, что нужно. — А теперь говори, о чём умолчал. Кто сейчас в строю из корпуса? Напрягшиеся плечи Гавейна были однозначным знаком, что вопрос попал в цель. Он обернулся и наконец посмотрел Руфусу в глаза. — Погибших нет, — поспешно выдохнул он. — Сразу скажу — погибших нет. Но… в битве с пожирателями был ранен Кит. Угрозы жизни нет, проклятие удалось снять в первые же минуты. Но восстановление… будет непростым. Под ребрами стрельнуло болью, которая никак не была связана с ядом, что едва не превратил внутренности Руфуса в кровавую кашу. Гавейн говорил «угрозы жизни нет»… Вот только лицо его стало каменной маской. Руфус отбросил одеяло и спустил босые ноги на пол. Комната поплыла перед глазами, пришлось опереться о тумбочку, чтобы подняться. Всё тело сотрясала дрожь, но он смог сделать несколько нетвердых шагов к двери. — Совсем рехнулся?! Гавейн шагнул к нему и подхватил поперек туловища, не давая рухнуть на пол. — Пусти. — Мерлина ради, Руф, на тебя только что совершили покушение! За дверью дежурит охрана, тебе вообще нельзя высовываться. Не говоря о том, что ты не в состоянии идти! — Значит, я проползу на пузе весь путь до его палаты, — прорычал он не своим голосом. — И буду оглушать любого, кто попытается мне помешать. Палочка привычно скользнула в руку и уперлась Гавейну в грудь. — Хочешь стать первым? Гавейн не дрогнул и продолжал крепко удерживать его. — Дай хотя бы кресло-коляску для тебя найду. Через несколько минут он уже катил Руфуса по сумрачному коридору Мунго. — Проклятие разъело Киту пол-лица, плечо и часть руки, — негромко произнес Гавейн под мерный шорох колес. — Предупреждаю, выглядит плохо… Руфус лишь молча кивал, сжимая палочку онемевшими пальцами. «Идиот. Почему сразу не догадался? Почему не сложил два и два, что раз Айзек истратил все силы на меня, то ребята остались без прикрытия». К горлу подступила желчь с металлическим привкусом крови. Руфус проглотил её и заставил себя дышать ровно. Паника ничего не решит. Он ничего не сможет сделать, если развалится прямо сейчас. Но он должен был лично увидеть брата. Гавейн толкнул дверь палаты и вкатил кресло. Кит лежал на спине, окруженный мерцающими слоями чар. Верхняя часть туловища и голова были словно погружены в мыльный кокон, который обеспечивал приток воздуха, но не допускал загрязнений на открытые раны. Мерлин, что это были за раны. Кожа на половине лица была разъедена до алого мяса. На щеке сквозь рваные края плоти виднелся ряд зубов. В пустых глазницах заложена зеленая мазь, на поверхности которой лопались крошечные пузырьки, словно она кипела. Такая же субстанция покрывала шею, плечо и левую руку Кита. — Целители собрали консилиум по его случаю, — прохрипел Гавейн где-то за спиной. — Даже нашего Августа позвали. Пока максимум, что они прогнозируют — восстановить подвижность плечевого сустава. Руфус и не заметил, как сжал холодную ладонь Кита. Она осталась неповрежденной — проклятие остановилось в районе предплечья, где местами плоть и мышцы были разъедены до кости. — А глаза? Руфус поднял взгляд на Гавейна. — Позови главного целителя. Немедленно. — Собираешься предложить один из своих ему пересадить? — невесело усмехнулся Гавейн. — Я взял на себя смелость и уже обозначил целителям, чтобы рассматривали этот вариант. И чтобы использовали все возможные методы лечения. Даже запрещенную магию, если потребуется. Август приставлен к ним именно затем, чтобы исключить риск, что кто-то поставит собственное чистоплюйство выше здоровья парня. Его ладонь крепко сжала плечо Руфуса. — Мы не бросим Кита. Я держу этот вопрос на личном контроле. Крауч дал слово подписать любую бумажку… Но я надеялся какое-то время подержать тебя в неведении. Руф… тебе самому восстанавливаться надо, а не дежурить у его постели. Прошу, давай вернемся в твою палату. Руфус дернул головой. — Оставь меня с ним. Я сам укачусь обратно. С плеча ушло ощущение тяжести чужой руки. Следом с тихим щелчком закрылась дверь. Руфус знал, что такое однажды случится. Знал с того самого дня, когда Кит впервые спросил, какие экзамены надо сдавать в аврорат. Знал — и всё равно оказался не готов. Испытывал ли он то же самое, когда в больнице медленно угасала их с Китом мать? Нет, тогда преобладала злость. Сейчас же внутри плескалось отчаяние. Кит был её копией. Те же кудряшки, глаза в обрамлении длинных ресниц, невысокий рост, форма лица сердечком… Даже жесты у него были мамины, хоть он и не мог их ясно помнить. Руфус медленно дышал через нос по системе квадрата, сдерживая распирающий изнутри вязкий ужас. Вдох. Раз-два-три-четыре. Киту двадцать. Он носится кругами по гостиной после первого успешного превращения. — Я же говорил, что будет птица! Говорил! Руфус спрятал улыбку в кружке с чаем, чтобы не поощрять зазнайства, но внутри всё распирало от гордости за мелкого. Освоить анимагию всего за год, без помощи профессионального наставника — он был уверен, что сам бы так не смог. — Удивлен, что не попугай. — Тушканчиков спросить забыли. — Тушканчик у тебя в штанах. А у меня мангуст. Но Кит уже не слушал. Он вновь обернулся ястребом и взлетел к потолку… И тут же задел люстру, запутался в шторах и рухнул на диван — уже человеком — с совершенно идиотским выражением абсолютного счастья на лице. Задержка дыхания. Четыре-три-два-один. Киту одиннадцать. Хогвартс-экспресс испускал клубы дыма. Руфус в своей аврорской мантии чувствовал себя чудовищно инородным элементом среди толпы родителей и детей. Одна женщина даже приняла его за дежурного. Мелкий сам нашел купе, сам затащил чемодан и уже успел познакомиться с какими-то ребятами. Руфус приглядывал за ним со стороны, засунув руки в карманы. Раздался гудок. До отправления пять минут. Кит словно только сейчас вспомнил про старшего брата. Налетел на него ураганом, обхватил руками поперек туловища. — Сделай орла! — произнесло это чудо, вскинув на него самый невинный взгляд из возможных. — На прощание. — Нет. — Ты меня не любишь? — Ты мое наказание за грехи. — Ну пожалуйста! — Тут толпа народу. — Я сейчас начну рыдать, — расплылся в ехидной улыбке мелкий. — Громко, как девчонка. И все эти люди будут смотреть на тебя и тыкать пальцами. — Переживу. — А потом до конца дня будешь чувствовать себя ужасным монстром, рвать на себе волосы и жалеть, что отказал в просьбе любимому братишке, которого не увидишь ещё долгие месяцы… И то если меня оборотни в Запретном лесу не загрызут. Руфус не сдержал смешка. — Если на территории школы произойдет нападение, обещаю лично явиться для расследования и опознания твоей истерзанной тушки. И ты у меня не любимый брат, а единственный. — Так сделаешь орла? Второй гудок. Поезд готовился к отправлению. — Моргана с тобой, — выдохнул Руфус и подхватил мелкого под мышки. Он поднял его на вытянутых руках вверх, так что братец воспарил над всей толпой, и закружился на месте. — Я оре-е-е-ел! — звонко кричал Кит, раскинув руки, будто крылья. Люди шарахались от них в стороны, пригибали головы, чтобы не получить ногами по лицу. А Руфус хохотал и щурился, глядя снизу вверх на счастливого мелкого. Выдох. Раз-два-три-четыре. Киту пять. — Я хочу к маме! Не хочу с тобой, хочу к маме! Мелкий гаденыш топал ногами и, казалось, собирался проломить головой стену, если не получит желаемого. Его голос — высокий и противный — ввинчивался в мозг десятком ржавых гвоздей. Неудивительно, что бабка сплавила его обратно через камин с запиской «Он капризничает». С каких пор детские истерики стали его проблемой? Какого драккла старая карга не может позаботиться о собственном внуке и спихивает его на Руфуса? У него, между прочим, сессия на носу. Хотя сейчас он совершенно не походил на курсанта Аврорской академии. Он стоял, пошатываясь, с зажатой в зубах тлеющей сигаретой. Мир плыл перед глазами, не позволяя ни на чем сфокусировать взгляд. Руфуса мутило. Сколько и чего он сегодня выпил? Что скурил? Какой гадости наглотался в Лютном, пытаясь забыться? Последнее, что сохранилось в памяти — выворачивающее желание заглушить боль. Хоть на краткий миг забыть о кошмаре, в который превратилась его жизнь. Не вышло ни драккла. Просто к выворачивающему изнутри ужасу добавилась физическая слабость. Руки мелко тряслись, внутренности горели огнём, перед глазами стояла алая пелена. И этот проклятый детский визг… — Не хочу с тобой быть! — словно заевшая пластинка продолжала верещать мелочь где-то в районе его поясницы. — К маме! К маме! К МАМЕ! — ЗАТКНИСЬ! Руфус не заметил, как оказался на коленях перед Китом, вцепился в тонкие плечи и грубо встряхнул. — Я тоже не хочу тебя видеть! — рычал он, брызжа слюной. — Я тоже хочу, чтобы мать и отец были дома! Но этого больше НИКОГДА не будет, слышишь ты?! Остались только мы. И я НЕНАВИЖУ это сильнее, чем твой крошечный мозг может представить! Кит наконец перестал орать. Замер, нелепо открыв рот и не сводил с Руфуса перепуганных глаз, в которых уже набухали слезы. — Это ты во всем виноват, — шипел Руфус, глядя на навязанное ему бремя. — Если бы не ты, ничего бы не случилось. Ненавижу… Если бы можно было изменить прошлое — я бы опоздал. Не стал тебя откачивать, не стал спасать… Чтобы ты не портил мне жизнь! Он оттолкнул Кита в сторону, сплюнул тлеющую сигарету на ковер и поднялся на трясущиеся ноги. Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись на замершего на полу мелкого. Руфус брел по коридору к кухне, хватаясь за стены. Колени подгибались, взгляд застилал плотный туман. «Надо выпить. Воды, водки, яду — что угодно». Рука соскользнула со стены, и тело грузно рухнуло на пол. Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в удушающую тьму, что пол под ним качается словно палуба корабля в шторм. Руфус пришел в себя от боли и невозможности сделать вдох. Он захрипел, и с кашлем из горла хлынул поток рвоты. Он блевал, едва способный сдвинуть голову, пока тело билось в конвульсиях. Ему в нутро будто запустили шершней, и сейчас их отравленные жала терзали его изнутри. Он застонал и попытался сжаться в комок, но не смог. Ноги просто отказывались его слушаться. Как и остальное тело. Было холодно и мокро. Нос уловил мерзкий кислый запах, а следом сознание наконец сложило вместе разрозненные сенсорные сигналы. «Какой позор, — зажмурился Руфус. — Вот он — будущий аврор, гроза преступности. Лежит облеванный и обоссанный, как последний нарик». — Прости… прости, прости, прости… Руфус с трудом разлепил веки. Перед ним на коленях сидел Кит. Всё его мелкое тело трясло, по лицу потоком бежали слезы и сопли, которые он глотал, изо всех сил сдерживая всхлипы. В руках он сжимал свое одеяльце со снитчами. Малыш использовал его как тряпку, вытирая им рвоту с пола и с лица Руфуса. — Я больше не буду, — бормотал он дрожащим голосом. — Не буду мешать. Только не уходи. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Руфус попытался подняться, но куда там — сил едва хватило, чтобы разомкнуть потрескавшиеся губы. — Воды. Кит тут же подскочил — упал, запутавшись ногами в одеяле, — снова поднялся и убежал в сторону кухни. Руфус слышал, как там что-то гремит и падает. А потом Кит вернулся — с пустыми руками. — Там высоко, — заскулил он, и слёзы снова потекли по щекам. — Я не достаю… Руфус закрыл глаза, стараясь унять сотрясающую тело дрожь. Вот бы сейчас опять отключиться. Провалиться во тьму, где нет ни боли, ни тошноты, ни ребенка, который смотрит на него с надеждой и ужасом одновременно. Но желанная темнота не спешила принять его в свои объятия. Вместо этого Руфус ощутил внезапное тепло под боком. Кит лёг рядом с ним на полу. Заполз ему под руку, уткнулся носом в грудь и замер. — Не уходи. Пожалуйста. Я больше не буду тебе мешать. Только не уходи. Руфус не мог ни оттолкнуть его, ни обнять в ответ. Нахлынуло осознание, что у него самого есть будущее, друзья, годы счастливых воспоминаний о родителях, что навсегда останутся с ним. А у Кита есть только он. Старший брат, который сначала наорал и оттолкнул, а теперь лежит беспомощной кучей в луже собственной рвоты и мочи. Время перестало существовать. Остались только боль, равномерно разлитая по всему телу, дрожь, от которой зубы выбивали дробь, и дыхание Кита у его груди, иногда прерываемое тихими всхлипами. Пелена перед глазами всё не желала проходить, ещё и этот едкий запах, от которого першило в горле… Руфус с трудом приподнял голову и прищурился. Нет, это не алкогольное марево висело перед глазами, а дым. Где-то в доме занялся огонь. «Но как?! Камин или… Сигарета, куда я дел сигарету?!» Руфус дёрнулся. Тело отозвалось волной боли, словно ему пустили по венам раздробленное стекло, но так и осталось прикованным к полу. Мышцы отказывались слушаться. — Кит, — прохрипел он. — Кит, вставай. Уходи отсюда. Мелкий только крепче прижался к нему. — Не прогоняй, — пробормотал он глухо. — Я буду тихо. — В доме пожар, идиот! Беги на улицу! Быстро, я сказал! Кит поднял голову. Посмотрел на него зареванными, испуганными глазами и снова уткнулся в грудь, вцепившись мёртвой хваткой. — Да нашу ж мать… С огромным усилием Руфус смог сдвинуть руку и нащупать палочку. Но что он мог сделать? Заклятие головного пузыря не даст им погибнуть от удушья, но огонь неизбежно доберется до них. Нужно позвать на помощь. Он постарался сосредоточиться, вспоминая чары патронуса. Но даже до происшествия с родителями у Руфуса выходила лишь туманная завеса. Преподаватель говорил, что он слишком сильно пытается контролировать эмоции. Так с чего бы патронусу получиться сейчас? «Потому что сейчас у меня нет права на провал. На кону не только моя жизнь». — Экспекто патронум! Ничего. Только слабая серебристая дымка, которая тут же рассеялась. Он зажмурился, пытаясь поймать хоть какое-то счастливое воспоминание. Но они рассыпались, соскальзывали бисером с пальцев. — Экспекто патронум! Он повторял чары раз за разом, и с каждой неудачей в душе росло отчаяние. Треск пламени слышался уже отчётливо. Дым окутал их плотным туманом, от которого першило в горле и слезились глаза. Кит закашлялся, прижался сильнее. Руфус перестал пытаться вытянуть из памяти что-то светлое. Вместо этого сосредоточился на настоящем. На тепле чужого тела у себя под боком. На отдающимся в груди стуке маленького сердечка. На светлых кудряшках, что щекотали его подбородок. Это ни в каком бреду нельзя было назвать счастьем. Это было чем-то большим — его причиной жить. — Экспекто патронум… Из палочки ударил плотный свет. Руфус зажмурился от неожиданности, а когда раскрыл слезящиеся глаза, перед его носом сидело непонятное существо с вытянутым телом и лохматой шерстью. — Позови Амелию, — попросил он зверька. — Скорее. Существо метнулось прочь, скрывшись в дыму. Руфус прикрыл глаза — казалось, что лишь на миг… А открыл их, уже лежа в постели в незнакомой комнате. «Кит. Где Кит?» Мысль ударила наотмашь, вышибая остатки тумана из головы. Он попытался сесть, но тело всё так же отказывалось подчиняться и ныло тупой болью. Сцепив зубы, он принялся переворачиваться, чтобы сползти с кровати, когда дверь распахнулась. — Твою мать, Скримджер, ты совсем ошалел?! Амелия влетела в комнату, схватила его за шкирку и, не церемонясь, зашвырнула обратно на кровать. — Ты что устроил, кретин! Решил сдохнуть от передоза и мелкого с собой на тот свет утащить?! — Где Кит? — перебил её Руфус. — Он в порядке? — Жив-здоров твой Кит. Внизу, с моей мамой — она нарадоваться на него не может. Понимает, что от меня внуков не дождется, так хоть с ним понянькается. Амелия плюхнулась на край кровати и окинула Руфуса пылающим взглядом. — Я тебя даже в Мунго такого обдолбанного сдать не могла — целители бы сразу в Академию донесли, и вылетел бы ты с треском! Сама тебе желудок промывала и зельями отпаивала. И заявление на академотпуск за тебя написала — на кафедре даже не чухнулись, что подпись поддельная. Руфус скривился. Мысль, что он отстанет от всех сокурсников, потому что не смог справиться с «семейными обстоятельствами», жгла сильнее любой боли. Сам бы он ни за что на такой шаг не пошёл, хоть и — видит Мерлин — этот перерыв ему был нужен как воздух. Амелия действовала наверняка, воспользовавшись его беспомощностью. — Спасибо, — буркнул он. — Вот дождусь, чтобы оклемался, и врежу тебе. Лежачего неспортивно бить. — Даже не знаю, как отплачу тебе за эту доброту. — Женишься на мне. Должно быть, лицо у него приняло совсем отчаянное выражение, потому что, взглянув на него, Амелия прыснула. — Знаешь, это даже обидно, когда ты на меня так испуганно таращишься. Как на дементора в пеньюаре. — А можно деньгами? Я… Ты же знаешь… Амелия махнула рукой, прерывая его бормотания, и забралась на кровать, скрестив ноги по-турецки. — Знаю я. И шучу. Не думаю, что меня смог бы привлечь парень, с которого я обоссанные трусы снимала. Руфус отвернулся, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Злодейка! Когда ты пьяная блевала на выпускном, я тебе ни слова не сказал. А после ещё и мантию твою очистил. — Вот и продолжай изображать джентльмена дальше и помалкивай. А я ведьма — мне положено быть стервой. Руфус медленно дышал, глядя в стену, и мысленно благодарил Амелию за эти покусывания, подколы и глупую болтовню. Они не давали ему вновь соскользнуть в пугающие пучины реальности. Да, он выжил, ну и что с того? Проблемы из его жизни никуда не делись. «Никогда больше не буду пить, — пообещал он себе. — И курить». Следующие несколько дней он был слабее новорожденного щенка. Даже до туалета не мог дойти сам — его сопровождал, а точнее, практически тащил на себе отец Амелии. — Всё хорошо, сынок, — мягко улыбался мистер Боунс, пока Руфус скрипел зубами от бессильной злости. — У всех по молодости случались постыдные истории с алкоголем. Главное — не повторяй их. Мистер и миссис Боунс оба были сквибами, и в их доме котлы и совы причудливо соседствовали с телевизором и телефоном. Они не задавали вопросов, а просто приняли Скримджеров в свою семью, как родных. Кит расцветал буквально на глазах: ходил хвостиком за миссис Боунс, засыпал её вопросами о «маггловских штучках» и совал под нос рисунки. Парочка из них даже получила почётное место на холодильнике. — Он смышленый мальчик, — говорила миссис Боунс Руфусу, когда он впервые смог сам спуститься на кухню. В руках у нее жужжало какое-то приспособление, взбивающее белки в густые пики. — Но с ним надо заниматься. Нельзя оставлять его расти как трава. — Я что-нибудь придумаю, — ответил Руфус, глядя в столешницу. Жужжание стихло. Миссис Боунс отложила прибор в сторону, протянула руку и неожиданно ласково погладила его по голове. — Тебе не обязательно всё делать в одиночку, — мягко улыбнулась она. — Не стесняйся просить о помощи. Дети — это всегда непросто. Особенно, когда ответственность за них сваливается так внезапно. Кит может оставаться у нас в то время, пока ты на учебе или работе. Мы за ним присмотрим — нам только в радость. Руфус благодарно кивнул. Комок в горле мешал ответить вслух. Этим же вечером он сидел на диване в гостиной рядом с Китом. Мелкий с восторгом таращился в телевизор, где нарисованный кот гонялся за мышонком. Руфус держал в руках письмо из Гринготтса и продирался через мудреный бюрократический текст. Ему пришлось дважды медленно перечитать его строчка за строчкой, чтобы понять суть: отказ. Он не мог претендовать на счета отца. Даже раз того отправили гнить в Азкабан. Даже как его старший сын и теперь официальный опекун младшего. Которого этот психопат пытался утопить в ванной. Руфус скомкал письмо и провел ладонями по лицу. Плохо. Сбережений, оставшихся от матери, надолго не хватит. Даже если он добьется от Академии стипендии, все равно придется искать подработку. Кит оторвался от телевизора, подполз к Руфусу и обхватил его руку, как мартышка. — Мы теперь будем тут жить? — спросил мелкий, вскинув на него глаза в обрамлении длинных, как у девушки, ресниц. — Нет. Мы здесь гости. Дома просто… нужен небольшой ремонт. А тебе здесь не нравится? — Нравится! Очень! — воскликнул Кит и закусил губу. — Только… Его брови сдвинулись домиком. Лицо приняло такое задумчивое выражение, что Руфус не сдержал усмешки. — Говори давай, не бойся. Мелкий испуганно замотал головой, плотно сомкнув губы. — Я не буду ругаться. Обещаю. Ты можешь сказать мне всё, что думаешь. Кит ещё какое-то время молчал, собираясь с духом. — Я хочу увидеть маму, — прошептал он едва слышно. — Пожалуйста. Можно, мы сходим к маме? Руфус прикусил щеку, сдерживая рвущийся наружу вздох раздражения. Но мелкий был прав. Навестить её следовало. — Ладно. Завтра сходим в Мунго.

***

Из коридора послышались шаги. Руфус вскинулся, пальцы сильнее обхватили палочку. Дверь палаты могла открыться только узкому кругу целителей и авроров, но последние события ярко напомнили, почему паранойя для них — единственно возможный режим выживания. — Брысь в койку, Скримджер. Твое состояние не предполагает длительных дежурств. В палату решительно вошла Амелия, облаченная в больничный халат. Руфус убрал палочку — так с ним бы заговорила только настоящая подруга. — Ты как сама? На последнем вызове Амелия попала в ловушку с отравляющим газом. В Мунго её привезли уже с кровавой пеной на губах. — Старые легкие выкашляла, новые отрастила. Правда теперь невольно задумываюсь над парадоксом корабля Тесея. Если за эту войну аврор таким образом обновит себе все части тела, можно ли считать его тем же человеком? — Сомневаюсь, что и без травм хоть кто-то дойдет под конец войны прежним. Амелия покачала головой и приблизилась к кровати Кита. Её рука дернулась, будто она хотела провести ею по его волосам. — Он поправится, — тихо произнесла она. — Иначе и быть не может. — Ты сама знаешь, как погано у нас справляются с последствиями тёмных проклятий. Мою мать просто оставили умирать. Амелия обошла кресло сзади и наклонилась, уткнувшись лбом Руфусу в затылок. Её руки обвили его плечи и грудь. — Это было пятнадцать лет назад. За последние годы целительство сильно шагнуло вперед. К тому же, к отделению приставили Руквуда. Ты его знаешь — он скорее запретную магию применит, чем признает поражение. Руфус хотел довериться её словам, позволить им заглушить разливающийся под ребрами страх. Но не мог. Слишком сильно всё вокруг напоминало о далеком кошмаре его прошлого: то же отделение, та же фамилия на табличке, те же разметавшиеся по подушке светлые кудри.

***

Кит влетел в палату будто бладжер и сразу бросился к высокой больничной койке. Ловко забрался на неё и обхватил мать за шею, прижавшись к её груди. — Мамочка, мамочка, мы пришли! Я тебе рисунок принёс! Ты скучала? Я скучал. Мы сейчас живем в новом доме, представляешь, там есть… Руфус застыл на пороге, не в силах заставить себя сделать шаг. — Сколько ей осталось? — спросил он шепотом у целителя, и сам поразился, как ровно и спокойно прозвучал его голос. В душе он уже похоронил её. — От пары недель до полутора месяцев. Крепкая сухая рука хлопнул Руфуса по плечу и подтолкнула внутрь. — Не теряй драгоценные минуты, парень. Пусть они и тяжелы сейчас, но потом… ты будешь благодарен, что они были. Дверь за его спиной закрылась, и Руфус еле сдержался, чтобы не развернуться и не выбить кулаком стеклянное окошко. Благодарен?! Да он от злости не мог даже взглянуть на эту женщину! Кит что-то безостановочно трещал и совал матери под нос свою мазню, пока она кивала и гладила его по голове дрожащей рукой. Руфус привалился к стене и скрестил руки на груди. Челюсти сжались до боли за ушами. Взгляд судорожно метался по палате, цеплялся за мелкие детали — лишь бы не смотреть на остатки их разрушенной семьи. На причину, по которой его жизнь развалилась на куски. «Почему я должен мучиться? Почему моя жизнь должна рухнуть из-за их ошибок?» Это мать решилась на измену. У неё не хватило ума вовремя избавиться от последствий своей интрижки. Она годами лгала отцу, что Кит его родной сын. Это отец наслал на жену смертельное проклятие. А теперь Руфусу приходится разгребать последствия, ставить крест на своей юности и отвечать за мальчишку, который… который ему вообще кто? Мать подняла на него взгляд поверх головы Кита. — Руфус, — позвала она тихо. Голос звучал надтреснуто, ломко, каждое слово требовало от неё усилий. — Подойди. Он не двинулся с места. — Сынок, пожалуйста. В её взгляде было столько боли, мольбы и надежды, что Руфусу захотелось выцарапать собственные глаза и разбить голову о стену. Внутри клокотало: «Не смей! Ты не имеешь права выглядеть мученицей! Это всё твоя вина, твой блуд, твое предательство! Ты умрешь, а мне с этим жить! Почему, почему ты не могла просто избавиться от него, когда поняла, что залетела от любовника?!» Он не сдвинулся и продолжал враждебно смотреть на неё исподлобья. Рука, которую мать протягивала к нему, бессильно опала на простыни. Она загнала вглубь готовые выступить слезы и вновь обратила взор на пристроившегося у неё под боком Кита. Руфус прикрыл глаза. Именно после прошлого визита к матери он и сбежал в Лютный в отчаянных поисках забытья. Находиться рядом с ней было невыносимо. Слишком больно, слишком много чувств. Противоречивые, распирающие, они яростно дрались внутри и в этой схватке до крови изгрызали его душу. «Слава Мерлину, она от меня отстала». «Какой же я ублюдок!» «Это может быть мой последний шанс поговорить с ней, обнять её…» «Она потаскуха». «Она моя мама!» Она умирала, а он не мог найти в себе силы отпустить обиду. Она уходила в муках, а он множил её боль своим молчанием и отторжением. Через полчаса в дверь мягко постучал целитель и сказал, что время посещения окончено. — Так нечестно, — тут же захныкал Кит. — Мы только пришли! Мама, скажи ему… — Всё хорошо, моё облачко, — прошептала она ему и поцеловала в макушку. — Я буду ждать. А ты нарисуй мне побольше красивых рисунков… Солнца, травы, неба — всё то, что я сейчас не могу видеть. Ты меня очень порадуешь. Мелкий всё равно упирался и скулил, пока целитель мягко, но настойчиво вел его к выходу. Руфус на миг замешкался и уже развернулся следом, когда за спиной раздался тихий голос. — Не кори себя за эмоции. Ты имеешь право на эту злость. Я не виню тебя. И очень, очень сожалею обо всем… — Даже о Ките? Хриплый злой вопрос сорвался с губ ядовитым плевком. Руфус резко обернулся к ней. — Ты жалеешь, что он родился? Должно быть он выглядел сейчас сущим зверем. Руфус чувствовал, как напряглись мышцы лица, как дернулась верхняя губа. Но мама глядела на него спокойно — без страха, стыда или укора. — Ни секунды. Даже если бы мне дали выбор — прожить эту жизнь заново, зная, чем всё кончится, — я бы снова родила его. Он такой же мой сын, как и ты. Вы, мои дети — единственное, что в моей жизни было по-настоящему правильно. Она сухо закашлялась, схватившись за грудь. Страшный свистящий кашель всё длился и длился — Руфус увидел на кулаке, которым мать прикрывала рот, капельки крови. Он дернулся было, чтобы подойти к ней, но ноги будто приросли к земле. Приступ стих, и мать подняла на него лихорадочно блестевший взгляд. — Я люблю тебя, милый, — прошептала она сиплым, едва слышным шепотом. — И продолжу любить, даже когда растворюсь в бесконечности. Ты всегда останешься моим первенцем, счастьем и гордостью. Руфус открыл рот, но слова комом встали в горле, мешая дышать. В носу предательски защипало, челюсть пронзила дрожь. Он резко мотнул головой и выскочил за дверь, не оборачиваясь. Это были последние слова, что он услышал от матери. В их следующий визит она уже не могла говорить — проклятие парализовало гортань. Он не помнил, как взял Кита за руку и потащил к каминам. Окружающий мир кружился перед глазами, люди вокруг расплывались бесформенными пятнами. — Давай останемся, — канючил мелкий. — Спрячемся в туалете. А ночью проберёмся к маме и удивим её. — Ей надо отдыхать, — ответил он. Поселившийся в горле ком никак не желал уходить. — Мы вернемся завтра. — Лжец! Кит уперся ногами в пол, его голос вновь взлетел до визга. Окружающие начали с любопытством на них оборачиваться. — Врёшь-врёшь-врёшь! Ты не любишь маму, ты не любишь это место, ты вообще никого не любишь! — Тогда почему я ещё не избавился от тебя?! Какая-то женщина ахнула и приложила ладонь ко рту. Со спины донеслось укоризненное цоканье. — Катитесь в пекло! — рявкнул Руфус окружающим, подхватил Кита на руки и бегом кинулся с ним вниз по лестнице к выходу. «Что я за мудак». Его трясло, и только чудом он не навернулся на ступеньках. Он в кого-то врезался, задевал плечом, ему в спину неслась брань. Он едва смотрел, куда бежит. Казалось, что остановись он на миг, и его настигнет погибель. Когтистые лапы ужаса тут же вопьются в него и утащат во мрак, где вечно будут печальные глаза матери и яростный крик отца. Он остановился, лишь когда силы совсем оставили его, а легкие пылали огнем. Вокруг был незнакомый маггловский квартал. Кит так и замер тихим комочком у него в руках и за всё это время не издал ни звука. Он опустил мелкого на землю и присел перед ним на корточки. — Прости, — выдохнул Руфус, с трудом переводя дыхание. — Прости, что накричал. Ты не виноват… Ни в чем не виноват. Он удивился, с какой легкостью прозвучали эти слова. Он злился на капризы и истерики мелкого. За то, что тот стал его заботой. За то, что он был не готов ко всему этому… Но не винил. «Он не выбирал рождаться. Он всего лишь ребёнок, которому не повезло. Который вряд ли понимает, что его мама не просто болеет, а умирает, и понятия не имеет, куда делся его отец». И сейчас этот мелкий таращился на него с надеждой, что старший брат знает, как жить дальше. Руфус не знал ни хрена. Но судьба не собиралась давать ему время на комфортное обучение. Он должен был научиться склеивать осколки жизни прямо сейчас. — Мы придем к ней завтра, — сказал он твердым голосом. — Поэтому ты должен за вечер успеть сделать очень много рисунков. Я договорюсь с целителями, чтобы нам разрешили побыть с ней подольше. И больше никогда не называй меня лжецом, понял? Это будет нашим братским уговором — что мы с тобой никогда не обманываем друг друга. Согласен? Кит робко кивнул и вскинул мизинец. — Не так, — покачал головой Руфус и протянул ему руку. — Мы скрепим наше обещание рукопожатием. Как мужчины. От этих слов малец расправил плечи и принял до невозможности важный вид. — Обещаю. Никогда не врем. Руфус пожал маленькую ладошку. Все последующие годы он старался следовать данному слову. За одним исключением — он так и не открыл Киту правду о причине, что толкнула отца на преступление. За все последующие годы он не позволил ему ни на миг усомниться, что они родные братья. Этой лжи Руфус собирался держаться до последнего вздоха.