3. Тайны встречи

      POV Vivienne Blackwood       После того вечера в подземелье что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Стена между нами, которую мы так яростно возводили годами, рухнула, обнажив сырую, болезненную правду. Мы больше не могли притворяться врагами. Не после того, как он плакал у меня на плече. Не после того, как я сожгла письмо отца.       Первая встреча произошла случайно. Вернее, это была бы случайность, если бы мы оба не искали её подсознательно. Я бродила по заброшенному коридору на седьмом этаже, томимый тревогой и необходимостью быть одной, когда увидела его. Он стоял у высокого арочного окна, глядя на затянутое тучами небо, и его профиль казался вырезанным из бледного мрамора.       Я замерла, готовая отступить, но он обернулся. И в его глазах не было ни злобы, ни насмешки. Только усталое признание.       — Блэквуд, — произнёс он тихо, и это звучало не как вызов, а как констатация факта нашего общего безумия. Мы не бросились друг к другу. Не целовались. Мы просто стояли и смотрели, измеряя глубину пропасти, в которую прыгнули. — Твой отец? — спросил он вдруг, и вопрос повис в воздухе, полный невысказанного понимания.       — Да, — ответила я, не уточняя. Ему не нужно было уточнять. Он понял всё по тону моего голоса, по тому, как я сжала кулаки. — А твой?       Он горько усмехнулся, повернувшись к окну.       — Ожидает великих свершений. Героических подвигов. — Он выдохнул, и его дыхание записало на стекле мутный круг. — Он не понимает, что единственный подвиг, на который я способен, — это не обосраться от страха.       Его грубость была не для оскорбления. Это была защита. Так он прикасался к своей боли, не рискуя разбиться о неё вдребезги.       — Я знаю, — прошептала я.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — недоверчивый, хрупкий интерес.       — Знаешь? — он повторил. — А что ты знаешь о страхе, идеальная гриффиндорка? О том, как он скребётся изнутри, как сводит живот, не даёт дышать?       Я сделала шаг вперёд: — Я знаю, что значит бояться за того, кого ненавидишь. И ненавидеть себя за этот страх.       Наступила тишина. Он изучал моё лицо, ища ложь, игру. Не найдя, отвёл взгляд.       — Мы обречены, — констатировал он без эмоций. — Оба.       — Возможно, — согласилась я. — Но, возможно, обречённость — это единственное, что у нас есть сейчас.       Следующая встреча была уже назначена. Не словами — намёком, взглядом, брошенным через зал во время ужина. Он кивнул почти незаметно. Я отвела глаза, сердце колотясь как сумасшедшее.       Мы встречались в старом кабинете Снейпа. Самым странным было то, что разрешение приходить сюда было от декана Слизерина. Комната с низким диваном, потрескивающим камином и книгами, которые мы не читали. Мы просто сидели. Молча. Иногда он говорил — обрывочными, нервными фразами. О том, что от него ждут. О том, что он не может сделать. О том, как ненавидит свой дом, свою фамилию, себя.       Я слушала. Иногда плакала. Иногда злилась. Чаще всего просто держала его за руку, чувствуя, как под кожей бьётся его пульс — частый, неровный, как у пойманной птицы.       Он никогда не говорил о любви. И я не ждала этого. То, что было между нами, было глубже и страшнее любви. Это была общая рана. Общая тайна. Общая погибель.       Драко мог быть невыносимым — язвительным, колким, отстранённым. Он отталкивал меня, проверяя границы, проверяя, сбегу ли я. Но я научилась читать его. За колкостями скрывался страх. За холодностью — отчаяние.       Однажды он пришёл с синяком под глазом. Небольшим, но жутким, фиолетово-жёлтым на его бледной коже. Он отводил взгляд, когда я спросила.       — Неудачно закрыл дверь, — буркнул он.       Я не стала давить. Просто прикоснулась пальцами к синяку, так же, как когда-то к его ранам от Сектумсемтры отправленным на него Гарри месяц назад. Он зажмурился, и его лицо исказилось от боли, которая была не физической.       — Он требует результатов, — выдохнул он наконец, его голос был беззвучным шёпотом. — А я… я не могу. Я не убийца.       Эти слова повисли в воздухе, леденя душу. Я притянула его к себе, и он не сопротивлялся, позволив мне обнять его, как ребёнка.       — Я знаю, — шептала я ему в волосы. — Я знаю.       В ту ночь мы просидели так до рассвета, не говоря ни слова. Камин догорал, а мы держались друг за друга, как за единственный якорь в бушующем море.       Мы не были влюблёнными подростками. Мы были сообщниками. Изгоями. Двумя сердцами, бьющимися в унисон против всего мира, который требовал от нас быть врагами.       И хотя я знала, что это закончится плохо, что боль будет невыносимой, я цеплялась за эти украденные у судьбы мгновения. Потому что в его руках, слушая его неровное дыхание, я на мгновение забывала, что я — Вивьен Блэквуд, дочь предателя, подруга героя, утешительница врага. Я была просто собой. И он — просто собой.       Двумя одинокими душами в огромном, тёмном мире, нашедшими друг друга вопреки всему. И в этом был наш тихий, отчаянный бунт.

***

      Зимние каникулы в Блэквуд-Хилле всегда были временем тишины. Тишины, которая давила, как снег на ветвях вековых деревьев, окружавших поместье. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим хвоей, инеем и старой магией. Портреты предков смотрели на меня с немым укором, а в огромных, пустых залах эхо разносило каждый мой шаг.       Отец был замкнут и молчалив. Он излучал холодную, отстранённую уверенность человека, сделавшего свой выбор и не сомневающегося в нём. Мать, всегда хрупкая и нервная, теперь казалась совсем призрачной, её глаза постоянно блуждали по окнам, словно она ждала чего-то — или кого-то — из-за пределов нашего заснеженного леса.       Я была одна. Одна со своей тайной, своим страхом и своим предательством. Письма от Гермионы были полны тревожных намёков и беспокойства о Гарри, который, по её словам, «стал ещё более одержимым». Я не знала, что ответить. Мои слова лгали бы им, а молчание было бы предательством другого рода.       Именно в этой ледяной изоляции я получила его письмо. Его принесла не школьная сова, а маленькая, ничем не примечательная сипуха, которая постучала в моё окно глубокой ночью, когда весь дом спал. Конверт был простым, без печати, а внутри — всего один листок, исписанный нервным, угловатым почерком, который я узнала бы из тысяч.       «Годрикова впадина. Завтра. Полночь. Шестое здание рядом с Церковью Св. Иеронима, квартира тридцать три.»       Ни подписи, ни объяснений. Только приказ, замаскированный под просьбу. Совершенно по-мальфойски. И совершенно невозможно было отказать.       Сердце заколотилось в груди, смешав страх и дикое, запретное предвкушение. Это было безумием. Чистейшим безумием. Если нас увидят… Если мой отец, который искал мне «достойную партию» узнает…       Но я уже двигалась, повинуясь глупому, отчаянному импульсу. Я накинула тёмный плащ поверх ночной рубашки и, затаив дыхание, прокралась по спящему дому. Каждый скрип половицы звучал как гром, каждое дыхание казалось слишком громким.       Я выскользнула через боковую дверь в сад. Морозный воздух обжёг лёгкие. Луна, полная и холодная, освещала серебристым светом заснеженные поля и чёрный частокол леса вдали. Я бежала, не чувствуя под ногами снега, не чувствуя холода, гонимая только бешеным стуком сердца.       Используя заклинание трансгрессии, я оказалась прямо у здания, которое было указано и поспешила в ту квартиру. Он уже был там.       Драко стоял спиной ко мне, его светлые волосы отливали серебром в лунном свете. Он был без мантии, в простых тёмных одеждах, и от этого казался моложе, уязвимее. Он обернулся, услышав мой шаг. Его лицо было бледным и напряжённым.       — Я не был уверен, что ты придёшь, — произнёс он тихо. Его голос был хриплым, будто он много курил или… много молчал.       — Я сама не уверена, — честно ответила я, останавливаясь в нескольких шагах от него. Расстояние между нами было заряжено током, живым и опасным.       Мы молча смотрели друг на друга, два изгнанника в ледяном царстве тишины. В его глазах я читала то же смятение, ту же боль, что терзали меня.       — Как ты выбрался? — спросила я наконец. — Поместье Малфоев… Оно же под наблюдением?       Он горько усмехнулся.       — Есть потайные ходы. И… кое-какая помощь. — Он не стал уточнять, и я не стала спрашивать. Некоторые тайны были слишком опасны, чтобы произносить их вслух даже здесь. — Твой отец? — перевёл он тему, его взгляд стал оценивающим, острым.       — Он… принял решение, — сказала я, глядя куда-то мимо него, на заиндевевшие стёкла. — Ради семьи. Ради безопасности.       — Ага, — он фыркнул, и в этом звуке была целая вселенная понимания и презрения. — Знакомо. «Ради твоего же блага, Драко. Ради нашего будущего». — Он передразнил чей-то надменный, холодный голос. Отцовский? — Они все торгуют нашими душами и называют это заботой.       Его слова попали прямо в цель, в самую суть той горечи, что разъедала меня изнутри. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая расстояние между нами. Лунный свет падал на его лицо, и я увидела новую тень усталости вокруг его глаз, новую жёсткость вокруг рта.       — Здесь… немного легче дышать, — прошептал он, и это прозвучало как признание такой огромной силы, что у меня перехватило дыхание.       Он имел в виду не эту квартиру. Он имел в виду со мной. Со мной он мог быть не Малфоем, не Пожирателем, не орудием в чужих руках. Он мог быть просто Драко. Сломанным, напуганным мальчиком.       — Мне тоже, — выдохнула я.       И тогда он закрыл последние сантиметры между нами. Его руки поднялись и коснулись моего лица, пальцы — ледяные от ночного холода — дрожали. Он смотрел на меня так, будто пытался запомнить, запечатлеть каждую черту.       — Я скучал по тебе, — прошептал он, и это было так непохоже на всё, что он когда-либо говорил, так просто и так искренне, что моё сердце сжалось.       Он не ждал ответа. Его губы коснулись моих. На этот раз это не было поцелуем-атакой, поцелуем-отчаянием. Он был медленным, бесконечно нежным, полным такой тоски и такой боли, что слёзы сами потекли по моим щекам. Я ответила ему с той же нежностью, с тем же отчаянием, впитывая его холод, его боль, его страх, деля с ним свою.       Мы стояли так в ледяном воздухе зимней ночи, и целовались так, будто от этого зависела наша жизнь. Возможно, так оно и было.       Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отпустил меня. Он прижал мой лоб к своему, и мы стояли, дыша навстречу друг другу, два тёплых островка в ледяном море одиночества.       — Ненавижу эти каникулы, — пробормотал он в мои волосы.       — Я тоже, — призналась я.       Он слабо улыбнулся: — Хоть что-то у нас общее.       Его слабая улыбка растаяла, сменилась выражением такой голой, незащищённой серьёзности, что у меня перехватило дыхание. Всё ещё прижимая мой лоб к своему, он провёл пальцами по моей щеке, по линии челюсти, касаясь так, будто я была хрустальным сосудом, который мог рассыпаться от одного неверного движения.       — Вив, — мое имя на его устах прозвучало как заклинание, как молитва и признание одновременно. Больше не «Блэквуд». Не гриффиндорка. Не дочь своего отца. Просто Вив. Даже не Вивьен.       Он не спрашивал разрешения. Он искал его в моих глазах, в учащённом биении сердца, которое, казалось, отдавалось в его ладонях, прижатых к моей спине. Воздух в заброшенной квартире был ледяным, но под моим плащом, под тонкой тканью ночной рубашки, кожа пылала.       — Ты уверена? — его шёпот был едва слышен, обжигающе горяч против моих губ. В его глазах бушевала война — желание и страх, жажда и ужас перед тем, что мы затеваем.       Я не могла говорить. Я могла только кивнуть, коротко, сдавленно, чувствуя, как всё внутри меня сжимается и расправляется одновременно от страха и предвкушения. Это было безумие. Абсолютное, чистейшее безумие. Но в этом безумии была единственная правда, которая осталась у меня в этом перевёрнутом мире.       Он принял мое молчание за согласие. Его пальцы дрожали, когда он развязал завязки моего плаща. Тяжёлая ткань соскользла на пыльный пол с едва слышным шорохом. Лунный свет лился сквозь грязное окно, очерчивая серебристым контуром его плечи, его шею, его серьёзное, сосредоточенное лицо.       Он был первым. Первым, кто видел меня такую — без защитных слоёв мантии, без лживой уверенности, без масок, которые я носила для всех. Его взгляд скользнул по моим плечам, по контуру тела под тонкой рубашкой, и в нём не было ни оценки, ни голого желания. Было… благоговение. И бесконечная, всепоглощающая нежность, которая заставила моё горло сжаться.       — Ты так красива, — прошептал он, и его голос сорвался. — Это до боли невыносимо. Видеть тебя каждый день в гребанном Хогвартсе и не иметь возможности обнять и показать, что ты только моя.       Он снова поцеловал меня, и этот поцелуй был другим. Медленным, исследующим, полным трепетного любопытства. Его руки скользили по моей спине, ладони — шершавые от недавних напряжённых работ с зельями или чем-то ещё — прикасались к моей коже, и от каждого прикосновения по телу пробегали мурашки.       Мы двигались в такт этому немому диалогу, отступив к дивану, застеленному простынёй. Мысль о практичности, о предосторожностях улетучилась, унесённая нарастающей волной ощущений. Было только его дыхание на моей коже, его губы, прошли линию моей ключицы, срывающие с губ тихие, предательские стоны, которые я раньше не знала.       Когда он снял с меня рубашку, я зажмурилась, внезапно охваченная стыдливой робостью. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, но его ладони тут же согрели её, скользнув по рёбрам, к талии, будто запечатлевая каждую клеточку.       — Не прячься, — он прошептал, и его губы коснулись моих век, заставляя их открыться. — Пожалуйста. Я хочу видеть тебя.       И я открыла глаза. И увидела себя в его взгляде — не наследницу Блэквудов, не образцовую гриффиндорку, а просто девушку. Испуганную, дрожащую, живую. И желанную. Боль была. Краткая, острая, заставившая меня вскрикнуть и впиться пальцами в его плечи. Он замер, лицо исказилось от муки.       — Прости, — выдавил он, и в его глазах читалась настоящая паника. — Я… я не хотел…       — Тихо, — прошептала я, притягивая его к себе, чувствуя, как боль отступает, сменяясь чем-то другим. Чем-то новым, тёплым, настойчивым и пугающе прекрасным. — Просто… не останавливайся.       И он не остановился. Его движения были сначала робкими, но потом ритм нашёлся сам собой. Мы двигались вместе, в унисон, как два тонущих, цепляющихся друг за друга в бушующем море. Это не было страстью в её обычном понимании. Это было что-то гораздо большее. Отчаянная попытка соединиться, забыться, доказать самим себе, что мы ещё живы, что мы ещё чувствуем, что кроме страха и боли есть что-то ещё.       Я цеплялась за него, за его спину, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы, приглушая свои стоны в его плече. Его дыхание было горячим в моих волосах, его шёпот — обрывочным, бессвязным, полным моего имени и каких-то несвязных слов, которые, казалось, рвались прямо из его израненной души.       А потом всё закончилось. Тихим, сдавленным вздохом, внезапным напряжением и последующим расслаблением, которое растекалось по телу тёплой, тяжёлой волной. Он рухнул на меня, зарывшись лицом в мою шею, его тело дрожало мелкой, частой дрожью.       Мы лежали так, сплетённые в клубок конечностей, слушая, как бьются наши сердца — сначала бешено, а потом всё медленнее, успокаиваясь, сливаясь в один ритм.       Он первым нарушил тишину. Я провела рукой по его спине, чувствуя под пальцами шрамы — старые и новые, карту его боли, которую он носил на себе. Драко поднялся на локти, чтобы посмотреть на меня. Его лицо было бледным, глаза огромными и тёмными.       — Это твой первый раз, — произнёс он не как вопрос, а как констатацию. В его голосе не было триумфа. Была какая-то новая, щемящая нежность и… вина.       — Да, — прошептала я, отводя взгляд.       Он мягко коснулся моего подбородка, вернув мой взгляд к себе.       — Почему? — спросил он тихо. — Почему я? После всего, что я…       — Потому что это ты, — перебила я его, и это была чистая правда. Ужасная, нелепая, но правда. — И потому что завтра может не быть. А сегодня — есть.       Он смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом его лицо исказилось гримасой боли. Он снова прижался ко мне, обняв так крепко, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира.       — Я испортил тебя, — прошептал он в мои волосы. — Я втянул тебя в это. Я…       — Замолчи, — я прижала ладонь к его губам. — Просто… останься со мной. Пока можешь.       Он замолчал. И остался. Мы лежали, прижавшись друг к другу, под одеялом, которое пахло нами, согревая друг друга в ледяной комнате. За окном медленно светало, окрашивая небо в грязно-серые тона. Реальность, с её войнами, долгами и предательствами, ждала за дверью.       Но в тот момент, в хрупком коконе нашего общего тепла, её не существовало. Были только он и я. Двое потерянных душ, нашедших друг друга в темноте. И это было одновременно и самым страшным, и самым прекрасным, что когда-либо случалось со мной.       — Мой отец ищет мне жениха, — тихо говорю я.       Слова повисли в ледяном воздухе комнаты, грубым и неуместным диссонансом после той нежности, что была между нами. Я почувствовала, как всё его тело мгновенно напряглось, превратившись из расслабленного и уязвимого обратно в туго натянутую струну.       Он медленно отстранился, приподнявшись на локте. Его лицо, ещё секунду назад мягкое и беззащитное, застыло в непроницаемой маске. Но я видела бурю в его глазах — не ревность, не гнев. Нечто более острое и ядовитое: понимание.       — Кого? — его голос был низким, безжизненным, как скрип двери в заброшенном доме.       Я отвела взгляд, глядя на потрескавшуюся штукатурку потолка. — Не знаю точно. Он ведёт переговоры. Кто-то из старых родов. Нотт, возможно. Или Эйвери. Кто-то… «надёжный». Кто-то, чья преданность Делу не вызывает вопросов.       Он издал короткий, резкий, беззвучный смешок.       — Делу. — Он произнёс это слово с такой уничижительной горечью, что мне стало физически больно. — Так что, я тебе не подхожу, да? Сын опального Пожирателя, неудачливый убийца. Не самая выгодная партия для наследницы Блэквудов.       — Драко, прекрати, — взмолилась я, пытаясь поймать его руку, но он резко отдернул её.       — Нет, нет, всё логично, — он уже поднялся с дивана, его движения были резкими, угловатыми. Он схватил свою рубашку с пола, натягивая её так, будто хотел отгородиться от меня слоем ткани. — Твой отец прав. Надо думать о будущем. О безопасности. О… — он задохнулся, ища слово, — о выживании. А я… я — ходячая смерть. Для тебя. Для своей семьи. Для себя самого.       Он стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены до предела. Луч утреннего света, пробивавшийся сквозь грязное окно, освещал его — такого же заброшенного и бесполезного, как и всё в этой комнате.       — Я не позволю этому случиться, — выдохнула я, садясь и притягивая к груди простыню. Голос мой дрожал, но в нём была сталь, которую я сама в себе не знала.       Он обернулся. Его лицо было искажено гримасой чего-то страшного — смеси жалости и презрения.       — Ты не позволишь? — он фыркнул. — Милая, ты чего-то не понимаешь? Ты — разменная монета. Красивая, ценная, но монета. Твоё мнение, твои чувства… они ничего не значат. Ни для твоего отца. Ни для этого мира.       Его слова били точно в цель, в самое больное место. Они были правдой. Ужасной, унизительной правдой.       — А для тебя? — спросила я, и мой голос прозвучал тихо и беззащитно. — Для тебя они ничего не значат?       Он замер. Маска на его лице дала трещину, и сквозь неё проглянула та самая боль, что свела нас здесь, в эту ледяную ловушку. Он сделал шаг ко мне, потом ещё один, и опустился перед диваном на колени. Его руки снова нашли мои, пальцы сцепились с моими пальцами так крепко, что кости заболели.       — Для меня они значат всё, — прошептал он, и его голос снова сорвался, стал хриплым и надломленным. — Именно поэтому я не могу позволить тебе связать с собой свою жизнь. Ты не понимаешь? Он… Он уже здесь. В моём доме. Он дышит мне в затылок. Я просыпаюсь от его голоса в своей голове. Я… — он замолчал, сглотнув, и я увидела настоящий, животный ужас в его глазах. — Я не переживу этого. А если чудом переживу, то буду нищим, опозоренным, отбросом, которого никто не примет. Я не буду тебе мужем, Вивьен. Я буду твоей гибелью.       Он говорил с такой леденящей уверенностью, с такой безжалостной ясностью, что у меня не осталось возражений. Только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота.       — То есть, ты просто сдашься? — мои слова звучат надрывно, голос дрожит, но я не могу остановиться. — Смиришься с тем, что я буду чужой женой? Буду спать рядом с другим? — я почти шиплю, срываюсь на хрип. — Ты готов забрать мою душу и позволить мне ненавидеть свою жизнь? — Я судорожно втягиваю воздух, и горло сжимает так, что больно дышать. Слова сами вырываются наружу, как рвущая плотину вода. — Лучше умереть с тобой, чем продолжать «жить» без тебя.       Эта фраза будто отсекает всё остальное. Комната становится тише, чем могло бы быть. Даже часы на стене, кажется, перестают тикать.       Драко отшатывается, словно я вонзила нож ему в грудь. В его глазах мелькает ужас, обжигающий и искренний. А затем — тьма. Тяжёлая, опасная, жгучая. Он резко вскакивает на ноги, нависает надо мной, как буря, готовая разразиться в любую секунду.       — Не смей! — рычит он, и голос его режет воздух, будто кнут. Его руки хватают меня за плечи, сильные пальцы врезаются в кожу, почти до боли. Я вижу, как у него дрожит челюсть, и чувствую, как он весь сгорает изнутри. — Никогда больше не говори такого, — продолжает он, и в каждом слове слышится отчаянное, звериное «моё». — Никогда даже не думай.       — Почему?! — я вскидываю голову, не отводя взгляда. Слёзы текут, горячие и унизительные, но я не вытираю их. — Это правда. Ты сам сказал, что я — разменная монета. Что моя жизнь больше не принадлежит мне. Так дай мне хотя бы выбрать, как её закончить! — Мой голос ломается, срывается, но я не останавливаюсь. — Если я стану куклой в чужих руках — пусть это будут твои руки. Если мне предстоит умереть — пусть это будет ради тебя!       Он трясёт меня, как будто пытается выбить из меня эти слова, вытряхнуть моё отчаяние.       — Ты не понимаешь, — рычит он, и в голосе больше боли, чем злости. — Это не красиво, не романтично. Это — грязь, кровь и страх. Это твой отец, который найдёт твоё тело. Это твоя мать, которая не переживёт твоей смерти!       — А что мне остаётся?! — кричу я, и воздух рвётся из груди с силой, будто меня душат. — Сказать «да»? Надеть белое платье, давать клятву? Клянусь, как в кошмаре жить с человеком, которого я не выбрала? Ложиться с ним, рожать ему детей, и каждую ночь закрывать глаза, представляя, что это ты? Это и есть жизнь?!       — Да! — взрывается он. Его лицо так близко, что я чувствую жар его кожи. Его дыхание — прерывистое, резкое — обжигает мои губы. — Да, это жизнь! Грязная, больная, но жизнь! Это — выживание! Это умение дышать, когда нечем! — Он давит на каждое слово, будто вбивает их в меня. — Это вставать каждое утро и делать вид, что ты не разбита! Я научился. Научись и ты!       — Я не хочу! — я резко вырываюсь из его хватки, плечи горят от его пальцев. — Я не хочу просто выживать! Я хочу жить! Хоть один день! Хоть одну ночь! Но с тобой!       Мы стоим друг против друга, тяжело дышим, как два зверя, загнанные в угол, готовые броситься в драку. В комнате густо от боли, и воздух пахнет отчаянием. И вдруг — он ломается. Буря в его глазах гаснет, сменяясь бесконечной усталостью. Его плечи опускаются, и он, будто лишённый сил, медленно опускается на колени передо мной. Но не как победитель или рыцарь. А как человек, которому нечем дышать. Я падаю на диван, пытаясь отдышаться.       Его голова падает мне на колени, и он заговаривает тихо, в ткань простыни: — Не проси меня пойти на это, Вивьен… — голос его ломается. — Не заставляй меня выбирать твою смерть. Я не выдержу. Я уже не выдерживаю.       Он дрожит. Малфой — гордый, холодный, железный — дрожит у меня на руках, и я чувствую, как внутри что-то разрывается. Я кладу ладонь ему на затылок, осторожно, будто он хрупкий. Пальцы скользят по его волосам. И всё моё бешенство растворяется в этой нежности, такой простой и такой мучительной.       — Тогда скажи… что нам делать? — шепчу я почти неслышно.       Он поднимает на меня глаза. В них нет ответа. Только безысходность. Но под этой тьмой прячется что-то другое — упрямое, дикое, готовое драться с миром.       — Мы будем бороться, — его голос звучит низко и твёрдо. — Не ради красивой смерти. Ради жизни. Ради каждой украденной минуты. Ради каждого взгляда, который они у нас не отняли. Мы будем воровать у судьбы. Как воры. Как предатели. Как подонки. Но — бороться. — Он берёт мою руку и прижимает к своей щеке. Его кожа горячая, влажная от слёз, которых он не хотел показать. — Обещай, — требует он, и это снова звучит как приказ. — Обещай, что не сдашься. Никогда.       Я смотрю на него. На этого мальчика, которого мир пытался сломать, но который умудряется бросать вызов даже самой судьбе. И я не могу иначе.       — Обещаю, — шепчу я, чувствуя, как дрожат губы. — Но только если и ты пообещаешь то же самое.       Он кивает. Коротко, решительно: — Договорились.       Это не было решением. Это была отсрочка. Передышка перед бурей. Но в этот миг, в его взгляде, полном безумной решимости, я поверила, что мы сможем. Украсть ещё одну ночь. Ещё один рассвет. Ещё одну секунду.       Мы были двумя тонущими кораблями, но мы держались друг за друга. И в этом отчаянном сцеплении было всё, что у нас оставалось.