Часть 1

Варвара вернулась на реку. Бельё ещё раньше постирала, развесила за сараем, но мысли дурные всё не шли из головы. Искупаться решила. Завечерело уже, поди никто её не увидит. Несильное течение всё норовило снести её вниз по речке, приходилось потихоньку грести, чтоб не отплыть далеко от мостков. Июнь выдался жаркий, прохладная вода приятно омывала ее со всех сторон, унося дневную пыль и пот. Вот бы так же и унесла все думы и заботы. И когда всё разладилось? И вспомнила Варя, как два года назад лежали они со Стёпкой на Тишкином лугу, шестнадцатый год им тогда шёл. Набегались, нахохотались да и завалились в траву. Солнце тогда стояло в зените, Варя прикрыла глаза и слушала, как кузнечики стрекочут в траве. Стёпка рядом приподнялся на локте и принялся из её волос доставать сухие травинки. Любил он её волосы с детства. Косы конечно не заплетал, говорил, бабское это мол дело. А расчёсывать любил. И так ладно у него получалось, лучше матери, рука видать лёгкая. Варька, когда поменьше была, даже нарочно иногда косу расплетала, лохматой бегала, чтоб потом Стёпка ее вечером расчёсывал. Бывало ворчал, ругался, а руки всё равно ласково гребнем водили да потихоньку колтуны распутывали. А тогда вдруг замер он рядом с ней и задышал странно. Варя глаза открыла - тут он рядом, молчит и смотрит, а глаза огромные, тёмные. Хотела она засмеяться да спросить, какая муха его укусила, но в горле вдруг пересохло, а в живот как камень горячий положили. Будто в первый раз смотрела она на него - и как раньше не замечала, какой Стёпка красивый. Уж сколько они так друг на дружку глядели - и не поймёшь, да вдруг ворона каркнула, Стёпка моргнул, покраснел да сбежал. Вот с тех пор всё и разладилось, наверное. Не бегал он с ней больше. И волосы не расчёсывал. Только смотрел иногда. Вытянулся он в следующий год, в плечах раздался, отец-то его с четырнадцати лет на лесосеку почитай каждый день брал помогать. Такой ладный парень получился, даром что хромой. Девки-то всё равно на него заглядывались, шушукались. Да вот только он ни с кем не ходил, на завалинке до ночи не сидел, да по углам девок не зажимал, отбрехивался только, когда они к нему приставали. Правда, Варвару тоже одну не пускал. Вместе только ходили иногда. Сколько Варвара себя помнила, всегда чувствовала его - рядом он или далеко. Даже не глядя знала. То ли от того, что в материной утробе вместе они лежали, то ли от того, что в одной колыбели выросли. Притягивало их что-то. Даже когда она маленькая с подружками убегала, Стёпка если мог, рядом околачивался. Никому её в обиду не давал никогда, и сам не дразнил. А когда на него дерево упало, да лежал он два дня без памяти, так боялась, что помрёт он, аж решила сама утопиться, коли не станет его. Вместе - так везде вместе. Только вот выросли они. А как Санька начал за Варей ходить, Стёпка совсем хмурый да сердитый стал. Она тогда нарочно за ним поехала на утёс, поговорить. Не поговорили. Стянул он её с лошади силой, встал рядом, сердитый, горячий. Варька как в глаза ему посмотрела, так и пропала. И как ей тогда в голову взбрело его поцеловать. Рука сама потянулась. Он было рванулся навстречу, да тут же отпрянул как ошпаренный. Прыгнул на коня да ускакал, а она ещё долго от стыда глаза открыть не могла. Вот после этого ещё больше всё разладилось. Смотрела на него вроде теми же глазами, а будто совсем по-другому. Видела ж его без рубашки много раз, а тут он раздетый по пояс на бане этой крышу чинил, и как молнией её шибануло. Руки сильные, плечи, кудри его упрямые. Капля пота по шее у него скатилась вниз прям до соска, так бы губами и поймала. В голове от этой шальной мысли так зашумело, что и батю услыхала не сразу. Санька на лодке её когда катал, весело было. Он парень хороший, не злой, с ним и пошутить, да и поговорить можно. А как привёз обратно, да целовать полез - странно было. Мокро да смешно немножко. Даже руками облапал - и ничего, ничегошеньки и не почувствовала. Стёпка правда напугал, прибежал, да давай они драться. Пришлось батю звать. А ведь от одного стёпкиного взгляда у неё порой в животе всё прям переворачивается, и горячо становится, там внизу, где стыдно. Ей теперь казалось, что она взгляд его кожей может чувствовать, от него душа её огнём занимается и голова как в тумане. На свадьбе алешкиной нарочно тогда плясать вышла, а он сидел, смотрел, глаз не отводил. Ох, грех это, так про брата единоутробного думать. Наверное, что-то с ней не так. С ними обоими. Унеси, река, думы тяжелые, смой грех, помоги... Что-то выдернуло её из мыслей. Или кто-то. А потом и камень неподалёку шлепнулся. Ну да, Стёпка пришёл, стоит по колено в воде. - Уходи, Стёп. - Тебя мать потеряла уже. - Ты уходи или отвернись, я из воды выйду. Стёпка что-то пробурчал и, отвернувшись, пошёл на берег. Вышла, волосы отжала, а как за одеждой потянулась, опять почувствовала. Взгляд его. Как мёд горячий по коже. И страшно, и сладко. Оглянулась - действительно смотрит. В открытую, не таясь. Тогда и она перед ним прямо встала, как была, в мокрой сорочке да с голыми ногами, не прикрываясь. Глаза в глаза. А он шагнул к ней, потом ещё, и ещё ближе. Ноги как к земле приросли, а в голове только бьётся: беги, беги. Только вот не решить никак, к нему или от него. - Уйди, Стёпа. Уйди. От греха подальше. Потому что тут он, грех, под её кожей разливается, жарким цветком в животе распускается. Убежала всё-таки. А он догнал. Догнал, схватил, руки горячие, крепкие, к себе прижал - не вырвешься, прям совсем всю прижал, к этому самому, что в живот ей упёрлось. Завалил в траву, тяжёлый, губы на груди горячие, руки под подолом жадные. А нельзя ведь им, нельзя. А у самой в голове туман, и между ног горячо да мокро. Мамочки... - Нет, Стёп, нет! Да что ж мы с тобой творим-то! Пусти, Стёпа! Пусти! Отпустил. Прибежала домой, а толку-то. От него не убежать, от себя не убежать. Свернулась калачиком на кровати, сна ни в одном глазу. Чуть позже и Стёпка пришёл, пошуршал - разделся наверное, - да и лег к себе. А между комнатами лишь занавеска тонкая, и он там. А она здесь. И какой тут сон, когда её всю трясёт. А за другой занавеской батя с мамкой спят. Что делать-то? Встала, на цыпочках в комнату пошла, в красный угол к иконам. Мать её маленькую учила молиться, да потом перестала: в школе говорили, что бога нету. Ни слова из тех молитв Варвара сейчас не вспомнила, только лишь "помоги" да "убереги". Неправильная, видно, вышла молитва, потому что половица позади неё чуть скрипнула, и тут он опять. Пришёл. Сел. Смотрит. Измучился весь. Да и она измучилась. И вспомнила Варя, как мамка читала ей из библии "Бог есть любовь". Любовь. Она ж Стёпку любит. Как родного брата любит. И по-другому тоже любит. И ничего тут видно не поделаешь. И то ли Бог её подтолкнул, то ли дьявол, пошла она мимо Степана в сени, да из дому во двор. А он за ней, как привязанный. На улице гроза, дождь льёт и молнии. Бегом добежали они до сарая, встали напротив друг друга, глаза в глаза. Тут Стёпка к ней кинулся, схватил крепко да на ватник на пол уронил, коленом ноги раздвинул. Зажмурилась Варя, слышала как девки говорили, будто первый раз больно будет. А он вдруг замер, да ладонью тихонько по щеке её погладил. И поцеловал нежно-нежно, сладко-сладко. В губы, щеки, шею расцеловал и ниже. Пальцы сами собой в его кудри вплелись, голову его бедовую к себе прижали. А он гладил, гладил её всю, по груди, по бедрам, подол задрал и там тоже погладил, где мокро, жадно и горячо. И когда Степан приподнялся над ней, да в глаза поглядел, уже не страшно ей было. Сама подалась ему навстречу, раскрылась, обняла за шею, чтобы ближе, чтобы слепиться накрепко да и не расставаться бы никогда. Больно, конечно, было. Не выдержала, застонала. И Стёпка застонал ей в ухо, будто боль её сам почувствовал. А потом мыслей не осталось, только жар. Что это дверь сарая хлопнула, они сообразили только когда уже Алёнкины крики в доме услыхали. Бросились прочь, Варя успела материн ватник схватить, в котором та кур ходила кормить, да Стёпке в руки сунуть. Спрятались за хлевом. - Беги, Стёпа, беги, отец тебя прибьёт как узнает. - А тебя? - Меня авось не тронет, я к деду с бабкой убегу. Так в один миг и распрощались. Как до дома дедова добежала, не помнила. Только он её обнял, ноги у неё подкосились, дед Лукьян еле удержал. А уж когда узнала, что мать на себя руки наложила, три дня до самых похорон лежала, встать не могла. И оказывается, не родная она им, приёмная, чужая совсем. И Стёпка ей, выходит, и не брат вовсе. Только вот Стёпки нет. И матери больше нет, совсем. И отец будто сам мёртвый, и волком на неё глядит. Господи, помоги...