Несчастный случий

Холод. Он просачивался сквозь синий мех, цеплялся за каждый волосок, впивался в кожу ледяными иглами. Это был не внешний холод сквозняков в металлических коридорах базы, а внутренний, глубокий, из самой сердцевины. Озноб, сотрясающий тело, на фоне которого все остальные ощущения горели адским, слишком ясным пламенем. Жажда. Горло было пересохшим, шершавым, будто его натерли наждачной бумагой. Язык — тяжелым, неповоротливым комком во рту, прилипшим к нёбу. Он бы отдал все Изумруды Хаоса за глоток воды, но даже мысль о движении, о попытке сглотнуть, вызывала новый виток боли. Голод. Пустота и спазм где-то под диафрагмой, но это было фоновым шумом, белым шумом на фоне симфонии мучений. Тело, сжигающее само себя в попытке найти ресурсы для регенерации, которое уже не находило их. И боль. Боль была всем. Она не локализовалась, она была атмосферой, средой обитания. Она пульсировала в висках тяжким, глухим гулом, жгла в груди на каждом неглубоком, прерывистом вдохе, но ее эпицентром, ее безумным, пульсирующим солнцем была правая нога и нижняя часть живота. Соник попытался пошевелить пальцами на правой ноге. Отклика не последовало. Ни малейшего. Там было только тяжелое, чуждое онемение, граничащее с несуществованием. Он заставил себя опустить взгляд, преодолевая тошноту и головокружение. Вид был сюрреалистичным и откровенно ужасающим. Его правая нога, от середины бедра и ниже, лежала под неестественным углом. Не просто сломана — она была… разобрана. Механическая циркулярная пила охранного робота Эггмана, на которую он в темноте, спасаясь от миражей Инфинита, налетел на полной скорости, сделала свое дело с хирургической, бездушной точностью. Но это была не чистая ампутация. Костные структуры бедренной кости в ее нижней трети были рассечены, но не до конца. Острые, желтоватые осколки большеберцовой и малоберцовой костей, раздробленные ударом и вращением диска, торчали из кровавого месива, завернутые в клочья разорванных мышц — икроножной, камбаловидной, передней большеберцовой. Они напоминали окровавленные, обглоданные палки. Сухожилия, похожие на оборванные тросы, болтались, уходя в темноту раны. Надколенник отсутствовал — его, видимо, вырвало и отбросило в сторону. Кровопотеря была чудовищной. Пол в его камере, холодный металлический грид, был липким и темным от нее. Артериальное кровотечение, к счастью, частично остановилось само — благодаря спазму поврежденных бедренных артерий и тромбам, но венозная кровь сочилась медленно, неумолимо, забирая с собой тепло и жизнь. Но самое страшное было выше. В брюшной полости. Пила, встретившая его на скорости, не ограничилась конечностью. Она впилась в правую подвздошную область. Рана была рвано-ушибленной, с обширной зоной размозжения мягких тканей. Сквозь нее, нарушая все законы анатомии и здравого смысла, были видны кусочки сальника — той самой жировой «фартуковой» складки брюшины. Она была.. В мяса, мягко говоря, как он и думал. Брюшина, тонкая серозная оболочка, покрывающая внутренние органы, вероятно, была воспалена уже сейчас — начинался перитонит. Кишечник, не задетый напрямую, но получивший контузионную травму, мог в любой момент отреагировать параличом, сепсисом, чем угодно. Каждый вдох отдавался огненной вспышкой где-то глубоко внутри, под ребрами — вероятно, была травмирована диафрагма, или это просто отдавалось от раздробленных тазовых костей. Агония. Это не было просто страданием. Это был процесс. Медленное, необратимое растворение сознания в физическом аде. Нервная система, затопленная сигналами SOS от миллиардов поврежденных рецепторов, начала давать сбой. Мрак по краям зрения не был от потери крови — это был мозг, начинающий отключать ненужные теперь «опции». Слух стал приглушенным, будто он находился под водой. Осязание уползало, оставляя после себя лишь леденящее онемение, ползущее от кончиков пальцев рук вверх, к сердцу. Мысли плыли, обрывками. Роботы… Они не способны на такое. Ни на такую боль, ни на такой страх. Иллюзии Инфинита — они могут имитировать вид, звук, даже тактильные ощущения, но эта глубина внутреннего распада, этот животный, примитивный ужас небытия — это вне их сферы. Значит… враги на базе — иллюзии. Все, кроме роботов Эггмана. Полезное открытие. Бесполезно. Потому что его, синего ежа, который обгонял звук, просто зашивырнули в эту камеру, как мусор. И теперь он здесь умирал, один, в луже собственной крови, на холодном полу. Иллюзии… Возможно, и эта агония — иллюзия? Нет. Слишком… детализировано. Слишком анатомично. Плывущий мир начал сворачиваться в тоннель. В центре этого тоннеля, сквозь набегающую пелену, различима была только одна деталь. Маска. Знакомая, приевшаяся маска Инфинита. Она висела в воздухе, безликая, загадочная. Последний символ его поражения. Соник попытался что-то сказать, издать насмешку, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. И тогда случилось невозможное. Тепло. Не внутреннее, а внешнее. Касание. На его щеке, в том месте, где мех был слипшимся от пота и грязи. Касание… пальцев. Настоящих, живых, теплых. Не металлических клешней робота, не иллюзорного призрака. Пальцев, которые были удивительно, шокирующе нежными. Они провели по скуле, словно стирая невидимую грязь. Галлюцинация. Должно быть. Мозг в агонии создает утешительные образы. Но… слишком тепло. Слишком… хорошо. Это тепло противоречило всей вселенной боли, в которой он существовал. Оно было инопланетным, неправильным. Он попытался сфокусироваться на маске, но сознание, как песок, утекало сквозь пальцы. Последним ощущением был этот противоестественный, необъяснимый жар на коже. А потом — чернота без сновидений. * * * Пробуждение было стремительным и полным. Он вдохнул — глубоко, свободно, без колющей боли в боку. Его глаза распахнулись, уставившись в серый металлический потолок камеры. Он лежал на том же полу. Но. Соник сел. Резко. Ожидая пронзительного ножа в животе, оглушительного удара в голову. Ничего. Только легкая, призрачная ломота в мышцах, как после очень тяжелой тренировки. Он схватился за живот. Под мехом — целая, неповрежденная кожа. Ни шрама, ни запекшейся крови, ни ужасной воронки раны. Он потрясенно провел ладонями по груди, по бокам. Все на месте. Целое. Стоп. Нога. Он с ужасом посмотрел вниз. Правая нога была там, где и должна была быть. Длинная, синяя, заканчивающаяся привычной белым носком да кроссовком. Он согнул ее в колене. Работает. Пошевелил пальцами в кроссовке. Все двигается. Он вскочил на ноги, сделав несколько пробных шагов по камере. Совершенная координация. Ни тени онемения, ни слабости. «Сон?» — прошептал он сам себе, и голос прозвучал хрипловато, но чисто. Невероятно, абсурдно, но… да. Должно быть, это был просто кошмар. Ужасно реалистичный, в подробностях, от которых его сейчас затошнило, но всего лишь сон. Напряжение последних дней, ловушки Инфинита, погони — все это сыграло с его психикой злую шутку. Он тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу. Облегчение, сладкое и всепоглощающее, затопило его. Он был цел. Он был жив. И тут его взгляд упал на прутья камеры. А точнее, на пространство за ними, в тени, где свет аварийных ламп не доставал. Там стояла фигура. Инфинит. Его тюремщик. Виновник этого всего. Он стоял неподвижно, как статуя, спиной к свету, так что его лицо и маска тонули во мраке. Видны были лишь контуры плеча и прямая спина. Но Соник заметил не это. Он заметил его руку. Инфинит смотрел на свои собственные, закованные в перчатки пальцы. Они были в крови. Темной, почти черной в этом свете, но неоспоримо крови. Она запеклась в складках перчатки, под ногтями. Он разглядывал их с каким-то отстраненным, глубоким недоумением, будто впервые видел эту субстанцию и не понимал, как она там оказалась. Сердце Соника упало. Это не был сон. Раны были реальны. И… исчезли. Его взгляд метнулся с своих целых ладоней на окровавленные руки «иллюзиониста». В голове все перевернулось. «Эй… Ты, — голос Соника сорвался, он прочистил горло. — Это… Это твоих рук дело?» Инфинит вздрогнул, почти неуловимо. Он не повернулся, но его пальцы сжались в кулаки, скрывая кровь. Он, казалось, игнорировал вопрос, погруженный в свои мысли. А мысли эти были хаотичным ураганом, бушующим за непроницаемой маской. Зачем? — этот вопрос стучал в его висках, ритмичный и бессмысленный, как капли той самой крови, падавшие на пол час назад. Какой прок? Какой стратегический смысл? Он — угроза. Единственная реальная угроза планам Эггмана, моим… нашим? Планам. Его смерть была бы логичным, рациональным завершением. Эффективным. Почему я оттащил его от той пилы? Почему я… сделал то, что сделал? Он мысленно возвращался к тому моменту. К тому, как нашел ежа в конце коридора. Не просто раненым. Расчлененным. Умирающим. Зрелище было… клиническим. Он видел иллюзии страданий тысячи раз, создавал их сам, но это… Это была грубая, неприкрытая биология. Плоть и кость, вышедшие из строя. И звуки. Хриплое, прерывистое дыхание. Слабый стон, который даже не был стоном, а просто выдохом, в котором тонула боль. И тогда случилось нечто в его собственной, механической, казалось бы, схеме. Некий предохранитель щелкнул. Не из сострадания. Сострадание — слабость, бесполезный эмоциональный шум. Это было… что-то иное. Отвращение к такой бессмысленной растрате? Нет. Раздражение? Возможно. Видеть символ скорости, дерзости, жизни — таким… сломанным. Это было неправильно. Это оскорбляло тот же некий внутренний, неосознанный эстетический код. Соник должен был быть быстрым. Дерзким. Надоедливым. Он не должен был тихо истекать кровью в темном углу, как обычное животное. И он использовал свои силы. Не для разрушений или хаоса, а для… реконструкции. Это было невероятно сложно. Гораздо сложнее, чем создать мираж. Ему пришлось сфокусироваться с невиданной интенсивностью, визуализировать каждую мышцу, каждый сосуд, каждый сантиметр костной ткани. Заставить клетки поверить в целостность тело, заставить делиться с невообразимой скоростью, перенаправить энергию из… откуда-то. Он чувствовал истощение, как никогда раньше. Но он это сделал. И когда под его руками (и он чувствовал эту влажную, липкую теплоту, этот ужасный тактильный опыт) плоть начала срастаться, кость — восстанавливаться, цвет возвращаться на бледные губы… что-то щелкнуло внутри него самого. А теперь этот голос. Этот чертов голос, уже не хриплый предсмертный шепот, а тот самый, знакомый, полный жизни и дерзкой неуместности. «Эй, маскоскоп! Я с тобой разговариваю! Или ты там иллюзию тишины создал? Не слышу тебя!» Глупость. Чистейшая, детская глупость. — мысленно фыркнул Инфинит, но его рука непроизвольно потянулась к маске, будто проверяя, на месте ли она. Он должен бояться. Ненавидеть. А он… он язвит. Как будто ничего не произошло. Как будто я не держал в руках его кишки. И самое необъяснимое — эта волна тепла. Физического? Нет. Он не чувствовал температуры так, как другие, больше нет. Это было внутри. В том самом месте, где у мобианцев, наверное, находится то самое. В его железном саване, где он прятался от собственых страхов и боли, стало тепло, когда прозвучал этот голос. Когда иллюзия нормальности, которую он так кропотливо восстановил, заговорила. «Если бы я создал иллюзию тишины, ты бы даже не задавался этим вопросом, ёж, — наконец, ответил Инфинит, его голос прозвучал механически ровно, без эмоций. Он медленно повернулся, скрестив руки на груди, все еще пряча ладони. — Ты громко храпел. Мешал концентрации». Соник фыркнул, прислонившись к стене. Силы возвращались стремительно. «Храпел? После такого «сна»? Поверь, это было не то состояние, в котором храпят. Это было состояние, в котором… ну, в общем, не до храпа». Он внимательно посмотрел на Инфинита. «А руки-то у тебя в чем? Краску для граффити на стенах базы пробовал? Цвет не твой». Инфинит ощутил, как под маской его лицо (оно ведь у него всё ещё было, правда?) напряглось. Он заметил. Конечно, заметил. Он все замечает, проклятый наблюдатель. Смерть и кровь… ему не к лицу,— пронеслась мысль, быстрая и четкая. Бледность, страх в глазах… это неправильно на его лице. Гораздо правильнее вот эта наглая ухмылка, этот вызов в изумрудных глазах. Пусть лучше язвит. Пусть дразнит. Это… приемлемо. Это в порядке вещей. «Не твоя забота, — отрезал Инфинит. — Лучше подумай, как будешь вести себя, чтобы не потребовался повторный… ремонт». «Ремонт?» — Соник поднял бровь, и на его губах играла та самая дерзкая, живая улыбка, которую Инфинит только что мысленно одобрил. «Так это был ты? Починил меня, как свою очередную иллюзию? Ну что же, спасибо, мастер на все руки. А с гарантией как? На следующую пилу скидка?» Голоден. — вдруг осенило Инфинита, игнорируя едкие слова. Он только что пережил массивную трату ресурсов тела. Его метаболизм требует топлива. Он не придумал способа попросить еду, кроме как затеять этот идиотский диалог. Мысль была одновременно раздражающей и… практичной. «Твое пустословие лишь подтверждает необходимость увеличения калорийности твоего рациона, — холодно констатировал он. — Чтобы поддерживать иллюзию целостности, пока твое тело не завершит процесс регенерации на клеточном уровне». Соник замер на секунду. «Иллюзию… целостности?» Он снова посмотрел на свою ногу, сжал кулак. Ощущения были стопроцентными. «Ты хочешь сказать, что я все еще…» «Твое тело цело, — перебил его Инфинит, не желая углубляться в физиологические подробности, которые сам едва понимал до конца. — Но связь «мозг-конечность», нейронные пути… им требуется время, чтобы поверить в это полностью. Пока они не адаптируются, могут быть… фантомные ощущения. Не обращай на них внимания». Он солгал. Не совсем, но солгал. Процесс был завершен. Но мысль о том, что Соник может сомневаться в своей целостности, что эта иллюзия (пусть и материальная) может дать трещину, была ему неприятна. Ему нужно было, чтобы еж верил. Чтобы эта наглая уверенность никогда не покидала его лица. «Фантомные ощущения, хм… — Соник потянулся, демонстративно расслабленно. — Ну, если это цена за то, чтобы не быть фаршем, я заплачу. Так что насчет еды? Тот, кто ремонтирует, обычно и кормит, разве нет?» Инфинит молча развернулся и направился к выходу из тюремного блока, его хвост нервно вильнул. Животное. Наглая, неблагодарная, жизнелюбивая тварь. Которая почему-то заставляет этот железный саван… чувствовать тепло. До тех пор, пока иллюзия не станет правдой для каждого его нерва. До тех пор, пока он сам не забудет, что когда-то был сломан. И пока он не забудет… я буду здесь. Следить. И кормить. Глупо. Все это невероятно глупо. «Жди, — бросил он через плечо уже из коридора, и его голос, многократно усиленный акустикой металлических стен, прозвучал как приговор и обещание одновременно. — Не вздумай пытаться сбегать. Следующая пила может оказаться менее… разборчивой». Соник услышал, как захлопывается тяжелая дверь. Он остался один в камере. Но теперь это не было одиночеством обреченного. Он посмотрел на свои руки, сжал и разжал кулаки. Он был жив. Цел. А его злейший враг, по чьей вине он здесь оказался, только что спас ему жизнь и ушел, окровавленный и смущенный, за едой для него. «Инфинит… — тихо пробормотал Соник, и улыбка на его лице стала сложнее, менее дерзкой, более задумчивой. — Что же с тобой не так?» А в коридоре, прислонившись спиной к холодной двери, Инфинит смотрел на свои, уже чисто вымытые руки (он правельно зделал, что держал в комнате такую ныне ерунду, как бытовая химия). Он больше не видел крови. Но ощущал ее. Теплую, липкую, живую. И эхо голоса в своей памяти. Голоса, который язвил, а не стонал. Да, — подумал он, отталкиваясь от двери и направляясь к кухонному блоку базы, который, вероятно, существовал только для доктора Эггмана. Смерть ему не к лицу. Лучше пусть живет. И досаждает. Мне. И в глубине его сложного, отныне частично синтетического сознания, это прозвучало не как поражение, а как странная, новая аксиома. Нарушающая все логические цепи. Но отчего-то… тёплая.