⋆꙳❅‧𝟏*❆₊⋆

В пасмурный и прозрачный, перламутром подернутый день на улицах Нью-Йорка царила приятная суматоха. Стоял хороший крепкий мороз. Тяжелые колеса машин и фургонов оставляли в снегу глубокие колеи, и так белоснежно все казалось вокруг, что и стены домов, и двери лавок, и витые изгороди из чугуна выглядели в постепенно сгущавшемся воздухе сумрачными. Снег сыпал днями и ночами. Снег сыпал, не прекращаясь, на Рождество, и Спортакусу немало вышло хлопот: сколько нужно было откопать заметенных машин, сколько горожан увязло в снегу, спеша по магазинам и на праздничный ужин. Теперь небеса, истощившись, затаили ледяное дыхание, и повсюду зазвучала веселая, согласная музыка, – счищали снег с тротуаров и сгребали его с крыш, к безумному восторгу мальчишек, что смотрели, разинув рты, как рушатся на землю сугробы. Один, зазевавшись, чуть было не угодил под сорвавшуюся сверху лавину – чья-то сильная рука уж увлекла его на безопасное расстояние. С грохотом разлетелись по мостовой серо-синие льдинки, спрятанные под мягкими снежными складками. Мальчуган, опомнившись, посмотрел снизу вверх. Высокий господин в двубортном полупальто, с презабавно вытянутыми ушами, с лучистой улыбкой, уж отряхивал ему от инея воротник. - Тебе стоит быть осторожнее в следующий раз! – воскликнул он, и сколько было в звуке его голоса для юного сердца: ласковый упрек, веселье, забота – все, что так неотразимо привлекало детей к Спортакусу, – Снегу сколько, а? Ну, беги к своим друзьям, малыш, поскорее. Герой махнул рукой на возившихся поодаль детей. Блеск его голубых глаз играл, словно мелодичный звон льдинок. Милый ребенок, растерявшись вконец, только и сумел, утерев варежкой нос, вымолвить: - С наступающим Новым Годом, сэр! Тут теплая улыбка его благодетеля вдруг сделалась еще теплей. Он, глянув вверх, на мало-помалу вечеревшее небо, отвечал с какою-то тихой, мечтательной радостью: - Да. Да, с Новым Годом! И пошел своей дорогой, круто развернувшись на каблуках. Темнело. Город наряжался в свой парадный, вышитый огнями фрак. Спортакус играючи, пóходя то и дело спасал чей-нибудь праздник: там поможет донести бакалейщику стопку наполненных снедью лотков, здесь переведет через дорогу стайку уток, направляющихся к Центральному Парку. Хоть под смокингом у героя пододет был сине-белый костюм, но кристалл его умиротворенно молчал. Миновала страшная спешка и нетерпение, потрясавшая город, как в лихорадке; чувство какой-то благостной тайны играло на лицах у горожан и в сердце у Спортакуса. Колонны Линкольн-центра вырастали из блестящей от инея площади, как из воды. Веселая, празднично разодетая толпа валила в театр через раскрытые двери, снизу доверху облепленные постерами. С них на Спортакуса смотрела розововолосая Аврора, розововолосая Джульетта, розововолосая Фея Драже, великолепно изогнутая, – восходящая звездочка нынешнего сезона. Все билеты были распроданы, спектакли – расписаны по часам. Стефани, хотя рада была до безумия, в праздничную неделю работала на износ. На Рождество супергерой ее не видал: генеральная репетиция поутру, представление до позднего вечера; рассказывали, что юную балерину вызывали аплодисментами до полдюжины раз, пока она уже едва не падала с ног. Спортакус, растащив восемь аварий и предотвратив еще десять, не выдержал, набрал ей прямо из телефонной будки. Зажмурился, прижал горевший лоб к сгибу локтя под прерывистые гудки и завывание ветра, – просто ужас, как хотелось ее услышать. - Ало? – слабый, сонный, пыльно-розовый голосок. - Стефани! – выпалил он, задыхаясь от радости, от метели, задувавшей в будку из всех щелей, не забывая, впрочем, что их могли подслушивать, ни на минуту, – Стефани, с Рождеством! - С Рождеством, Спортакус, – пробормотала она еле шевелившимися губами, совсем неразборчиво, и выронила трубку из обмякшей руки. Та так и осталась лежать на прикроватном коврике до утра. А в зрительном зале разливался приглушенный полусвет, оркестр наигрывал нежный мотив, отделял сцену плотным звуковым занавесом. Там, за рампой, Спортакус знал, раздавался не слышимый зрителю стук пуантов, скрип канифоли под туфлями, тяжелое дыхание, короткие фразы. Там сейчас была она: может, пудрила нос, может, поправляла костюм, может, просто собиралась с духом – и думала о нем. Знала, конечно, что он пришел. Говор балерин, восторженные смешки наводнили артистический буфет и гримерные, стоило супергерою ступить в холл театра. Тревога, радость, легкая, снисходившая до размечтавшихся подруг гордость – вот что ощущала Стефани, стоя за тяжелой кулисой. Все видели Спортакуса на утренних отчетных спектаклях в культурном центре, на открытых репетициях в колледже, но никто не знал, что приходил он туда ради нее одной, своей Стефани. Он не выдавал себя ни взглядом, ни словом, и она сама свято хранила их общий секрет. Только так они могли продолжать жить своей тайной, своей подлинной жизнью. Так приятно было знать, что в огромном темном зале один человек, самый дорогой, думает о ней и ждет ее выхода. Так печально было вглядываться во все их положение слишком пристально, так что Стефани привычно стряхнула тяжелое чувство с души, стиснула зубы в широкой улыбке и решительно шагнула под свет прожекторов. *** Отгремели последние аккорды спектакля. На усыпанную цветами сцену пал занавес. Артисты выходили из служебной двери в нижний коридор театра. Здесь курили последние зрители, дожидаясь, пока схлынет толпа в гардеробе. Стефани, кутаясь в короткую шубку, прошмыгнула мимо них, стараясь ни на кого не смотреть. Голова кругом шла от ослепительного блеска софитов и вспышек у камер, от запаха грима, от боли в ногах. Опрометью пробежала по площади, стуча сапожками, как по льду, сверкая нейлоновыми чулками. Не глядя отпахнула дверь у такси, привычно ожидавшего приму прославленной молодежной труппы, и только очутившись в салоне, – опомнилась, ахнула от удивления и восторга. Тепло, тепло окутало продрогшее тело Стефани, истосковавшееся по касаниям Спортакуса. Он обнял ее всю, щекоча щеку усами, точно забрал мерзнувшего на снегу воробья в ладони. Полосы света от фонарей мягко тронулись, поползли в пропахших кожей потемках. Рука Спортакуса скользнула по блестящей гладкой ноге выше, выше, наконец, переложила обе стройные ножки к нему на колени. Стефани ласкалась к герою безо всякого разумения, лизала его в губы и подбородок, – о, как давно, как давно она не была с ним, будто целую вечность. Это было, точно что-то давно сжатое в ней, вытянутое по струнке, скованное дисциплиной, дало трещину, надломилось, растаяло. Она ерзала, сжимала ускользавшую руку меж бедрами, царапала ногтями плотную ткань пиджака, словно кошка. Он сам, увлекаясь все больше и больше, сдвинул меховой воротник, впился ртом в горячую шею… Тут вдруг Стефани, вздрогнув, отшатнулась от него и съежилась вся: вспомнила наконец, где они находились. Матовое стекло разделяло салон, прикрывая их от взгляда водителя. Но путь до отеля пролегал по оживленным проспектам, да и мало ли кто мог увидать, как она садилась в одну машину со Спортакусом… - Тише, тише, – произнес герой, гладя ее по волосам, по рукам, так спокойно, что нельзя было не успокоиться, его слушая, – Это нам отсюда видно решительно всё, а снаружи – ничего. Вот, взгляни. Он помахал на валивших по пешеходному переходу прохожих в затонированное окно: никто, действительно, даже не обернулся. Стефани, сглотнув, перевела встревоженный взгляд на водителя. - Но… - Ах, это? – Спортакус подмигнул, – Пустяки. Я тут помог ему на днях, – в памяти мгновенно откатилось и пронеслось: жесткий крен и занос на обледеневшей дороге, оглушительный скрип металла у него под рукой; но для Стефани тень, пробежавшая у него по лицу, была только тень от промелькнувшего фонаря, – Ничего особенного. Стефани, придя в себя от испуга, огляделась еще раз недоверчиво. Но накопленная месяцами тренировок усталость и уговоры Спортакуса, действовавшие на нее безотказно, победили всякое беспокойство. Вот она уже сопела у него на плече, в проплывающем неоновом блеске уличных декораций, и не подозревала даже, что скоро, – в каких-нибудь смешных полчаса, – этому всему навсегда наступит конец. Часы на запястье Спортакуса, сияя бледно-голубым светом, показывали без четверти полночь. У отеля такси замерло с упругим толчком. Борясь с щемящей жаждой донести ее до номера так, теплую, сонную, герой подал Стефани руку и помог ей выбраться из машины. Холл гремел оглушительной музыкой, смехом и голосами. Постояльцы стекались в гостиничный ресторан, лакеи сновали туда и сюда, как черно-белые молнии. В суматохе последних минут уходящего года никто даже и не заметил Спортакуса, шедшего на шаг впереди Стефани (ведь она пока была не дама), крепко сжав ее ослабевшую лапку у себя за спиной. В лифте она запрокинула голову, безудержно раззевалась, тряхнула кудрями. - В котором часу вас будили на студии? - В половине… – новый зевок, – седьмого, – дозевнула с содроганием всего тела, – седьмого, – повторила она, чмокнув заблестевшим ртом. Спортакус только покачал головой. Устланные желтоватым ковром коридоры были совершенно пусты, как во сне. Едва войдя в темный номер, Стефани упала, где случилось упасть: в кресло с мягкой обивкой. Спортакус стянул с нее шубку и присел, чтобы расшнуровать сапоги. Петля за петлей, петля за петлей – распускалось, обнажая блестящий чулок, голенище, точно кокон на склеенных крылышках бабочки. Само собой вышло так, что Спортакус оказался перед ней на коленях и больше уж не хотел встать. Стефани полулежала, уронив голову на плечо, смежив веки, – совсем будто спала. Герой тихо раздевал ее в затаившей дыхание темноте, только изредка промахнет под окном рокот запоздалой машины. Следующими на очереди были чулки. Спортакус бережно поднял одну ее ногу, сводом узкой стопы к себе на плечо, нашел резинку чулка под шерстяным платьицем. Бежевый нейлон отходил второй кожей. Ножки балерины – все видели, как легко они, с обманчивой легкостью, носили Стефани по сцене. Никто не видел страшно запекшихся корок сукровицы и мозолей, от которых не спасали никакие накладки на пальцы. Как всегда, сжималось сердце, глядя на них. Ведь она могла бы обходиться без этого, – думалось ему как-то помимо воли, уже слишком привычно, – жить, ни в чем не нуждаясь. Танцевать только по мягкой траве босиком, чтобы эти лапки никогда не знали твердых пуант. Спортакус, отложив липкие комочки чулок, сам себе иронически усмехнулся. Вздорные, не достойные ни одного порядочного героя мысли. Конечно, одно дело было заниматься спортом ради удовольствия, ради игры, совсем другое – ради блеска и славы, ради поражений и побед над собой. Спортакус всю жизнь свою шел этой многотрудной дорогой, и по сей день часто ему приходилось несладко, и на миг, только на какой-нибудь миг, шевелилась в нем жажда как-нибудь Стефани от всего уберечь. Но он быстро отгонял это чувство. Ничего не могло быть лучше восторга и гордости, награждавших долгие тренировки, это он тоже знал, как никто. - Тебе понравилось представление, Стефани? - Угу, – отвечала она, запинаясь и подавляя зевки, – Наша руководительница сказала... Сказала нам... Что мы сможем отдохнуть целый месяц... Если хорошо закроем сезон. Хорошо же было, Спортакус? - Блестяще. Великолепно. - Вот здорово. Это значит, мы сможем... Сможем съездить в Лейзитаун, да? Вместе, вдвоем, – выговаривала эти волшебные слова, будто нежила на языке что-нибудь вкусное. - Ты больше никуда не хочешь? – спросил он, гладя сонно поджимавшиеся коленки, – Ведь мы могли бы полететь куда угодно. Это ничего не стоит. Она покачала головой и улыбнулась, как от любимой мечты: - Мне там все напоминает о нас. Спортакус кивнул понимающе, с легкой и раздумчивой грустью. Правда, пусть отъезд из Лейзитауна сулил им долгожданную свободу, но нигде, в конце концов, не выпало им провести больше времени вместе, чем в этом чуднóм городке. Оказалось, что чтобы встречаться, мало было хотеть этого больше всего на свете, мало было жить в одном городе, даже владеть дирижаблем, уединенным и поместительным, – мечтой всех тайных любовников. Нужно было еще время, время и время, которым Стефани не располагала совсем. Жизнь подающего надежды танцора была тяжелая жизнь, и ни на минуту не давала себя позабыть. Всякое чудом вырванное у нее свидание оборачивалось целыми днями разлуки, когда Стефани едва могла доползти до постели, не то что взобраться, как прежде, на облака, пропустить одну-другую бессонную ночь. Радости резвятся и порхают по одиночке, а беды ходят толпами, – вот что Стефани зарубила себе на носу за два года дивных, слёзных, горько-сладких их отношений. - Поедем, да, Спортакус? – повторила она в замершей тишине. - О, да. Еще бы, – он тряхнул головой, расстегнул свой рюкзак; что-то зазвенело продолговато и нежно, – Предлагаю тост за долгую и счастливую поездку. Тут Стефани, открыв глаза, увидала, к своему изумлению, высокий бокал с тонкой талией и рассеянно взяла его в руки. Спортакус, сжав пробку меж пальцев, легко выдавил ее со звонким хлопком. Вино, играя, полилось жидким золотом. - Ш... Шампанское, Спортакус? – проговорила Стефани, хмурясь, – В нем же сахар... - Да. Как и в грушах, и в яблоках, и еще в уйме разных отменно хороших вещей, – объяснил он очень просто, и Стефани уж даже странно казалось, как это она сама этого раньше не думала, – Те штуки, которые мне подсовывал Робби, – видела ты их? – он поморщился, – положили бы на лопатки любого, и поважнее героя, чем я. Спортакус пожал плечом с веселой усмешкой и поднес свой бокал к ее. Звякнули окаймленные золотом бортики. - Все хорошо в свое время, – произнес он уж серьезно, – Для особого повода. Что-то в звуке его голоса, в его взгляде, пересеченном полосой бледного света, так и бросило Стефани в жар. Она, затаив дух, стала пить. Крепко жмурилась, – тягучие, шипящие глотки били в нос, обжигали с непривычки горло, – но все-таки чуяла, что нужно было допить до конца, с непонятным страхом и ликованием чуяла. В этот самый момент фейерверк озарил небо Нью-Йорка. Грянуло, вспыхнуло, прокатилось рассыпчатым треском. Отблески лучей, дивно мерцая, пали на ковер, на стены, отразились в бокале у Стефани. Она, опустошив его, сидела, не шевелясь. Комната слегка качалась из стороны в сторону. Залпы салюта рассыпались и таяли в воздухе. И алмазный блеск кольца был тот же, что и их удивительный радужный блеск. - Стефани, – вымолвил Спортакус с легкой улыбкой, с чем-то очень молодым и нежным в лице, – Ты будешь моей… - Буду, – перебила она вдруг, и еще, упрямо, почти отчаянно: – буду, буду, буду… Бокал выскользнул из горестно сложенных рук, покатился по полу. Она вся затряслась от нахлынувших слез. Обнимая свою Стефани, уже взрослую Стефани, плакавшую, как самый настоящий ребенок, герой думал с ужасом, с жалостью: ведь она, пожалуй, никогда не верила до конца, что так будет. Нелегка оказалась та жизнь, которую Стефани выбрала. Быть с ним, отдаваться каждой клеточкой тела, а потом скрывать от всех, скрывать от себя, чтобы не сболтнуть как-нибудь ненароком. Ждать его до утренней звезды и не дожидаться, и не знать, где он, что он, не знать, в конце концов, какое их свидание будет последним. Может, он покинет ее, не прощаясь; может, ей настанет пора уезжать, а он не пойдет за ней вслед, – ведь так уже случилось однажды. Стефани, сжавшись у него на груди, тихо всхлипывала: годы тайных, одиноких, никому на свете не понятных страданий слышались герою в тех звуках. Пусть тогда она была совсем девочкой, пусть ему нельзя было сделать иначе, – но шесть лет их самой первой, самой долгой разлуки не вернутся к ним уже никогда. Просто страшно было предположить, что она, бедняжка, одна передумала, мучимая ревностью, сомнением, сожалением, как и всякая нормальная девушка, мучимая. Нынче открывалась она перед ним в первый раз. Слезы лились и лились, но герой, как всегда, знал, чем помочь: целовал ее щеки и волосы, и укачивал ее в руках, как дитя, и говорил ей мягким, успокоительным голосом, так похожим на певуче-переливчатое наречие эльфов. Скоро Стефани пришла в чувства, улыбнулась на его улыбку рассеянно. Пробовала было заговорить, но язык едва вязал извинения: - Прости, Спортакус, я… Он легко коснулся пальцами ее губ, мокрых и соленых, как у него самого. - Тебе нужно отдохнуть, Стефани. Хорошенько выспаться. Кольцо, праздник, новогодний салют – все осталось забыто. Ничего не могло быть важнее теперь, чем искупать Стефани с лавандовым мылом и почистить ей жемчужные зубки, и закутать ее в теплый банный халат, донести на руках до постели. Только после уж, прибираясь, увидал он на ковре мелкий радужный луч. Перстенёк, сияя, отражал всякий свет, самый тусклый, прямо как кристалл на костюме у Спортакуса. Герой, как был, в рубашке с галстуком, лег подле Стефани, любуясь ей спящей. Никакая сила в мире не могла вернуть им потерянных лет, ни одной пролитой драгоценной слезинки. Но Спортакус жил для того, чтобы утешать всех плачущих, чтобы чинить все испорченное, чтобы исправлять все ошибки судьбы; он, даря Стефани частичку себя, был готов наверстать все упущенное. Тонкая ручка покоилась поверх одеяла меж ними. Приоткрылась от невесомого нажатия пальцев, и кольцо село точно по мерке. И опять были сборы, и опять – переезд. Чемоданы тоже, конечно же, были. Спортакус легко поднял их к себе на плечо все зараз и перенес на борт дирижабля. Стефани, в очаровательном дорожном наряде, – ситцевое платье с квадратным вырезом, белые гольфы, собранные под косынкою волосы, – все смотрела и смотрела в лобовое стекло. Чудно и легко шел вперед их корабль, рассекая белопенные волны из облаков. Хмурый Нью-Йорк, репетиции допоздна, душные театральные коридоры – все бледнело в памяти под лучами яркого солнца, оставалось далеко позади. Совсем скоро выплыли из-за туч и присыпанные, точно сахарной пудрой, склоны, и раскинувшаяся за ними долина. Посадив дирижабль в столбе поднятого ветром снега, в вихре дивно посеребренного воздуха, герой спрыгнул с трапа и подал своей молодой невесте руку; так они, рука с рукой, и пришли на чай к Минсвелам. Весело болтали о победах Стефани, обо всем, что изменилось и что осталось по-прежнему. Да, рождественский спектакль сразу по трем каналам показывали, так всю ночь у телевизора и провели. Спортакус, передай, пожалуйста, корзинку с печеньем. Робби? Нет, Робби ничего, да его и мало кто здесь видал, с той самой поры, как ты уехал. Стефани, возьми еще молока, не стесняйся… - Ох, батюшки! – хлопнул мэр себя по лбу, – Что же это я? Совсем позабыл. Гости переглянулись между собой озадаченно. - Вещи Стефани! Надо поскорее отнести их наверх. Где же они? Стефани слизнула с губ молочную пенку, отвечала с нарочитою легкостью: - В дирижабле у Спортакуса. - А, так он тебя подвез, – протянула Бэсси, кутаясь в шаль, – Как удачно вышло вам пересечься! - В два счета перенесем, – не унимался Милфорд, – Я как раз прибрался в твоей спальне. Она твоя детская, разумеется, но все же уютная… Стефани было потерялась совсем, но тут супергерой спокойно заметил: - Думаю, в этом нет необходимости, мэр. И положил на стол их переплетенные руки. Бэсси перестала мешать ложечкой чай. Спортакус машинально поглаживал девичью кисть большим пальцем. Кольцо брызнуло на скатерть розовым зайчиком, уловив из-за окна солнечный луч. Брови миссис Минсвел поднимались все выше и выше. Вконец сбитый с толку старик, всплеснув руками, воскликнул: - Но да где же Стефани будет жить? - В дирижабле со мной, мэр, – отвечал супергерой так же просто. В наступившей тишине стало слышно, как вспорхнула с подоконника певчая птичка. Прошуршала, скрылась где-то на чердаке. Снаружи начался снегопад.