Эмблема печали.

Ее голос переливался, Рая пела этот казачий романс на старорусский манер, что Алле очень понравилось. Она наблюдала за тем, как раскрывается эта не обделенная певческим талантом женщина и улыбалась. Проснувшись от слишком громких звуков, Филипп недовольно простонал, поднимаясь с постели. Сперва подумал, жена телевизор смотрит. Переодевшись в чистые джинсы, размотал болтающийся бинт на ноге, и увидел, что рана полностью затянулась, не оставив даже следа. Он зашел на кухню и увидел домашний концерт. Уже хотел поворчать, что ему не дали поспать, но, заметив, как счастливо улыбается его супруга, сам слегка улыбнулся, молча сел рядом с ней и послушал окончание этой песни. А затем вместе с Аллой аплодировал исполнительнице. - Доброе утро, - Филипп прижал жену к себе, целуя ее, зарываясь носом в ее кудрявые рыжие пряди, - а я думал, телевизор работает. Алла в ответ поцеловала мужа, обняв его. - Да ты что! В этой деревне нет телевизоров! Был один 85-ого года, но сейчас не работает! - ответила ему Рая, снимая ремешки аккордеона с плеч. - Да ладно! Я в том году с отцом пел «Алешу». Ты знаешь эту песню? - «Алешу»? Это который «В Болгарии русский солдат»? - Да. - Знаю, но ее играть не буду. Думай другое. - Алеша…Алеша… - шептал Киркоров, думая, какую бы песню спеть, - пороша… - копался он в памяти, - Знаю! - осенило его, - Я начну петь, а ты мне помоги, - попросил он, как-то внезапно перейдя с Раисой на «ты». - Давай. Пугачева приготовилась, ожидая, что же он будет исполнять. И Филипп запел, всем своим взглядом и сущностью обращаясь к единственной любимой женщине - Алле: «Я хочу все тебе объяснить, нехорошая, Может быть, ты поймешь все и станешь другой, Зимы лет мои кудри укрыли порошею, Но всегда или хлеб, или грязь под ногой. Как на хлеб или в грязь наступить, нехорошая? Оттого я так часто дороги менял, Только жизнь вдруг на плечи легла тяжкой ношею, Я не стар, но уже так заметно устал. А любовь, что так тянет к тебе, нехорошая? Жизнь мою сбила сразу с привычных осей, Только ты, на богиню немножко похожая, Оказалась богиней печали моей.» Раиса отлично аккомпанировала ему, подыгрывая на аккордеоне и получился замечательный дуэт. Исполняя песню, Филипп присел перед Аллой на колени, положил ее теплые ладони на свои щеки и продолжил петь, смотря ей прямо в глаза: «Но куда денусь я от тебя, нехорошая? Я давно даже смерти своей был бы рад, Обернись поскорее царицей пригожею, Отведи безразлично холодный свой взгляд. Так ответь, ты меня поняла, нехорошая? Не молчи, лучше душу о камни разбей, Всё равно, настоящая жизнь, как и прошлая, Вмиг убьет эту горсть всех оставшихся дней.» - Поняла я, поняла, - рассмеялась Алла, когда песня закончилась, - а чей-то я - нехорошая? - смеясь, спросила она. Конечно же, понимала, что это всего лишь песня. - Ты - самая лучшая. Люблю тебя, - ответил ей Фил, глядя таким чистым искренним взглядом на нее, что у нее аж сердце дрогнуло - он приблизился к ней, сев рядом на стульчик и, притянув к себе, глубоко, болезненно, искренне поцеловал. - Так! - окликнула их Рая, заметив, что двое влюбленных целуются слишком страстно, - Заканчивайте свои подростковые трах-тибидохи! - Стараясь не обращать внимания на их поцелуи, которые невольно навеяли воспоминания о несчастной любви у нее самой, она заиграла песню, которая бы всех отвлекла: «Я черную розу - эмблему печали - В тот памятный вечер тебе преподнес. Мы оба сидели, мы оба молчали, Нам плакать хотелось, но не было слез. Шумел ресторан полупьяный, случайный, Звенел у певицы хрустальный вокал… Так что же ты смотришь с улыбкой печальной На свой недопитый, с шампанским, бокал? Любил я когда-то цыганские пляски И пару гнедых полудиких коней. То время прошло, промелькнуло, как в сказке, Теперь я без ласки, без ласки твоей. Поплачь, если хочешь, у черной гардины, Упрятав лицо в голубую вуаль, Ах, мы не нашли свое счастье поныне, И нам не унять нашу боль и печаль. Ах, как бы хотелось начать все сначала, Забыть все, что было, и снова начать. На ласки мои чтобы ты отвечала, И милые губы твои целовать.»