Приоритеты

Разговор с Сасаки подогрел интерес ко всем хитросплетениям, которые Мезео постоянно проворачивает за спиной у «Императора». Но раз они заключили сделку, то Окумура не будет никуда лезть и выполнит свою роль Третьего Всадника, здесь, в противостоянии с самоуправством «Бонтена». Предстоит долгий день. Лимонные глаза Сетоши на мгновение закрываются и с железобетонной тяжестью не хотят открываться вновь. Сон кандалами сковывает тело, делает его неописуемо тяжёлым и мягким, что парень готов заснуть прямо тут, на крыше здания. Сетоши заставляет себя продрать глаза, с усилием сжимая железные перила, чтобы ненароком не опуститься на колени и не заснуть на ледяном кирпиче. Сетоши совсем забыл, когда спал в последний раз. Кажется, тогда, в поезде, он вздремнул пару часов. Сутки ещё не прошли, но усталость, копившаяся неделями в Токио, решила дать знать о себе именно сейчас. Мозг устал от насущности последних событий, которые сыпались сплошным чередом. Происшествие в поезде, встреча с неизвестным мужчиной, печальная обстановка в городе, звонок Сасаки, разработка плана, а теперь ещё и ожидание отряда поддержки, с которым они сразу отправятся на «Бонтен». Не хватало только ядерки при свете дня для полного виш-листа. Сетоши не любил жаловаться и бездельничать, однако сейчас он хотел бы отдохнуть. Даже любимый кофе и обожаемые энергетики вызывали в желудке неприятное покалывание, и во рту появилось желчное чувство тошноты. Вроде бы оргазм нуждался в кофеине, а вроде одна мысль о бодрящих напитках отдавала отвращением. – Тебе стоит отдохнуть, – тихо говорит Кайоши, оказавшись рядом неожиданно. Реакция Окумуры заторможена до предела, потому первые секунды даже не соображает. – Осталось только пару часов, – обычно малозвучный голос Сетоши звучит слабо и истощающе, от чего старший сам ощущает свою усталость. – Осталось ещё два часа, – поправляет Анзо, касаясь перил. – Тебе стоит поспать хотя бы немного. Сам подумай, если ты отключишься посреди операции, от тебя не будет никакого толка. – Верно. – После сна будешь чувствовать себя лучше. – Да. – Восстановишь силы. – Угу. – Сетоши, – тяжело вздыхает Анзо, и только после этого младший смотрит на товарища. – Иди поспи. Я тебя разбужу. Кайоши не просит, не убеждает – ставит перед фактом, практически приказывает. Сетоши не любил, когда он так делал, потому что слишком походил на умершего отца. Потому что не мог не подчиниться и противиться, чувствуя себя не просто младше, а слабее. Сетоши уважал огромный опыт за плечами Анзо, восхищался его деятельностью, зная, что он пережил, и прислушивался к нему больше всего, если перед Окумурой вставал сложный или спорный вопрос. Кайоши являлся тем самым образом наставника, старшего брата, указывающего верный путь, которого младшему не хватало, пусть он и не говорил. И если уж быть совсем честным и с собой, и с другими, Сетоши благодарен. Благодарен за назидания, рад наличию такого человека рядом. Однако вместе с тем он не любил ощущать себя слабее. Не физически, та же Сенджу была сильнее его. Чем-то другим. Тем, что, как бы Сетоши не думал, не мог объяснить, в чём заключалась та причина и тот факт, почему Кайоши стоит выше Окумуры, хотя он был весьма высокомерным. Возможно, дело в возрасте, возможно, что Анзо напоминал отца. Всё возможно. – Не делай так больше, – так же тихо отвечает Сетоши, и в его голосе Кайоши слышит обиду и недовольство. – Если ты отдохнёшь, то не буду. Окумура одаривает товарища взглядом, полным скептицизма и вздыхает, понимает, что спорить бесполезно. У него нет сил. Кайоши наблюдает за монотонными уставшими шагами Окумуры и ещё несколько долгих секунд смотрит на закрытую дверь, ведущую внутрь, когда Сетоши скрывается за ней. Вздох вырывается с горла прежде чем Кайоши успевает подумать. Лучше бы не думал вовсе. Размышляя о происходящем, будущем, он только сильнее убеждается, что грядущая война ничем не кончится. Смерть-смерть-смерть. Всё будет ровно так же, как и на любых других войнах. Люди перебьют друг друга, погибнет множество и множество невинных, земля превратится в ковёр, застеленный трупами, сýдьбы сломаются, словно иссохшая ветка безжизненного дерева. Он ещё может уйти, разве нет? Он, Сетоши, Чифую и остальные – все они могут уйти прямо сейчас. Кто бы что не говорил, что «раз вы начали игру, то теперь не имеете права на выход», что «вы сами согласились», любое из утверждений ложь. Они как имели право зайти, так вполне имели право и выйти. Уж они-то тем более. Да, может быть Всадники и Прародители сами выбрали путь, сами создали «Императора» и теперь идут по назначенному маршруту. Однако они – никто из них, не предполагал, что события превратятся в это. Что желание вернуть и спасти товарищей превратится в гонку, соперничество, наполненное смертью, наркотиками и оружием. Да, они выбрали погрязнуть во тьме, но разве они не имеют права снова обратиться к свету? Анзо хотел уйти. Вся напыщенная брада о справедливости, жалкая фанаберия о великой цели, надежды и оптимизм остались в прошлом. И самое печальное, как думает Кайоши, что они, все они, действительно думают, что нельзя повернуть назад. Юношеский максимализм, который завёл детей в опасные игры со смертью. Дело даже не в том, что Прародители не могут прекратить – скорее всего, каждый осознаёт происходящий ужас – они не хотят. Не хотят отступать от обещания, данного себе, потому что мысль, что всё было напрасно, что всё то дерьмо, через которые они и другие невиновные люди вынуждены были пройти, окажется пылью под ногами. Сетоши видел, как порой Сенджу с тоской смотрела на детей на площадках или на свадебные церемонии, видел Мицую, ночами не спящего, который вышивал крохотные узоры на ткани. Они, дети, отказались от своего будущего ещё в тот момент, когда Джокер собрал их вместе. И только теперь, по прошествии стольких лет, перейдя моральную черту, повзрослев, но оставшись ещё детьми, Чифую, Мицуя, Юичи, Сенджу, Сетоши понимают, на что себя обрекли. Осознание накрывало их постепенно, как тонкие слои снега. Снежинки превращались в горсть, потом в ком и в какой-то момент в лавину. Ледяная и жестокая правда обрушилась на них, оставив в сугробах на погибель. Они могут повернуть назад, могут выбраться из снежной ловушки, но чувство холода и онемения конечностей будут преследовать их до конца жизни. И Кайоши тоже был таким. Он тоже мог уйти в закат, бросив абсолютно всё. Однако не хотел оставлять детей одних, не тогда, когда будучи самым зрелым и опытным, не остановил их. Кайоши был на войне в Ираке, видел, что там происходило. Потому он не мог сбежать теперь. Оставить их одних в ужасах войны, в бесконечной агонии и мраке – слишком жестоко. Анзо не факт, что сам переживёт вторую войну, не факт, что справится. Ему до сих пор снятся кошмары с ранеными товарищами, окопами полными крови, останками ампутированных конечностей. Воспоминания такие яркие и чёткие, словно всё произошло вчера. Война – не то место, где должны находиться дети. Да и в общем люди. Никто, будь то старик или крепкий мужчина, маленькая девочка или женщина, не должен проходить через ад, порождённый самими людьми. Кайоши достаёт пачку сигарет, вертит никотиновую трубочку в руках, и в голове звучит голос Тачибаны, говорящий «здесь нельзя курить». Огонь от зажигалки согревает руки, блеклое свечение озаряет его глаза, так напоминающие бескрайние поля, наполненные свободой, и пламя меркнет от дуновения ветра. – Здесь курить можно, – говорит он себе и делает затяжку. Дым въедается в лёгкие, гортань, проникает под кожу, и органы расслабляются, мягчат от яда никотина, бродящего туда-сюда по телу. Анзо выдыхает и ухмыляется собственным воспоминаниям, когда в военной части не понимал, почему старшие офицеры и генералы так зависимы от дрянной коробки. «Может быть, – думает он, – вдыхая яд и намеренно приближая себя к смерти, становится не так страшно? Добровольно. На войне ты спишь рядом со смертью, сам того не желая. А сигареты кажутся чем-то… Правильным. В конце концов, яд, приближающий к смерти, и сама смерть – не одно и то же, – конец сигареты поблёскивает янтарными крапинками, когда Анзо снова затягивается. – Что бы ты мне сказал сейчас, Ватанабе?» Если бы в голове существовал звонкий колокол, то Сетоши предпочёл бы не думать. Череп, словно охваченный непрерывной вибрацией, содрогался где-то в висках, когда он открывает глаза от прикосновений в области плеча. Режущий свет лампочки вцепился прямо в глазные яблоки, вызвав волну раздражения. Сетоши приподнимается на автомате, даже не совсем понимает, что происходит, пока руки устало потирают края глаз. Только по прошествии бесконечных секунд он встречается взглядом с Анзо. Уже прошло два часа? Кажется, Окумура только моргнул. Мозг плющился под молотом постоянного звона. – Сколько сейчас? – спрашивает он, встав на слабые ноги. Головокружение тут же одолевает. Двинься он чуть резче, то та немногочисленная еда, съеденная накануне, вышла бы фонтам. – Шесть утра, – отвечает Кайоши. – Как себя чувствуешь? – Лучше бы не ложился, – незаметный укор проскальзывает в голосе. У него были лекарства с собой, вроде бы, где-то в сумке. – Сетоши!! – звонкий голос возникает так резко, когда парень собирается выйти из комнаты. Окумура морщится от волны головной боли и не осознаёт, что его уже обнимают. – Я рада, что ты цел, – улыбается Сенджу, ему в плечо. Сетоши запоздало касается кончиками пальцев её спину, до сих пор не до конца осознав, что Кавараги здесь. – Ну и видок у тебя. Ты нормально себя чувствуешь? Ты вообще спал? Да уж, как обычно перерабатываешь. Кайоши-сан, я же попросила следить за ним, – заглядывает она за плечо Окумуры, недовольно сощурив глаза. – Он упрямец, сама знаешь, – разводит руками Анзо. – Что ты здесь делаешь? – наконец проходит в себя Сетоши, проморгав несколько раз, чтобы убедиться, что Сенджу не галлюцинация от недосыпа. – Джокер рассказал, что дела у вас здесь не очень. Я закончила со всем раньше, поэтому отправилась к вам вместе с людьми Сасаки. Колокольный звон и головокружение становятся слегка приглушенными за продолжительным лепетом Сенджу. Сетоши не уверен, как быстро подействуют таблетки, которые он проглотил под недовольные взгляды Сенджу и Кайоши, в которых читалось «а вот надо было отдыхать», но первые десять минут всё ещё остаётся внутри временного убежища, пока Анзо с Акахико и Тецуей уже инструктировали новоприбывшую подмогу снаружи. Мысли постепенно приходят в порядок, все доработки и планы, на случай непредвиденной ситуации, включая жертв, неверную расстановку сил или любые другие сюрпризы, которые мог подготовить «Бонтен». Если так подумать, то Окумура никогда не был в перестрелке. Роль стратега, свалившаяся на его Прародителями, подразумевала сидеть в тылу и обеспечивать группировку указаниями. Либо Джокер хотел поиздеваться, ссылая Сетоши в Аидзувакамацу, либо подготовить его к грядущим боям. В голове щёлкает мысли, которая никогда раньше не приходила. Сетоши должен убить. За, практически, шесть лет существования «Чёрного Императора» кровь никогда не касалась тонких пальцев. Пару раз он ощущал её на языке, когда Сасаки во время тренировки – походившей на избиение – чуть-ли не ломал ему нос. Окумура осознаёт только сейчас, что, скорее всего, из всех товарищей не убивал только он. Стоит ли надеяться на то, что сейчас он возглавит координацию сил и не будет прибегать к оружию? Что курок под пальцами так и останется не нажатым? В таком случае, он может остаться здесь, к чему напыщенная храбрость? Столько упрямства ради убийства. Смешно. Анзо хотел отгородить Сетоши от этого? Убийство, запах металла, вкус ржавчины на языке. Он не боялся – был не уверен, что совершает правильный поступок. Очень вовремя ты задумался о мораль, Сетоши, браво. Впрочем, направлять других людей сеять смерть и убивать самому одно и то же. Он совершал убийства раньше, возможно, даже больше остальных, если судить по такой концепции. Здесь разница лишь в том, что сам нажимаешь на курок, а не пешка на доске. Кулака, сжавшегося по сути размышлений, касается тёплая кожа, и Сетоши выныривает из бездны сознания. Сенджу аккуратно берёт его руку, с нежностью лепестков сакуры разглаживает напряжение, разгибая пальцы. Глаза наблюдают за ней так заворожено и пристально, как будто Сетоши хочет увидеть в ней ответы на вопросы вселенной. Однако поток мыслей только прекращается, затихает, превращаясь из безумного течения реки в спокойную неподвижную гладь озера. «Она тоже убивала, – думает Окумура, но продолжает смотреть на Кавараги, как на самый нежный трепетный цветок. – Она красивая, – вывод приходит сам собой.» Сетоши смотрит на робкую улыбку Сенджу, на свою раскрытую ладонь, зажатую между её пальцами, и сам прикасается к костяшкам. Кожа мягкая-мягкая, тёплая, наполненная кризализмом, солнечными лучами, которых Окумуре явно не хватает, иначе он не может объяснить почему, держа Сенджу за руку, спокойствие разливается по телу, почему мысли уходят на десятый план. Нечто странное укоренилось в его сердце. Мозг не успевает ничего обдумать как следует, когда Сетоши переплетает их пальцы, неумело сжимая в невесомой хватке. Кавараги подавляет дрожь, глаза чуть расширяются от неожиданного жеста. Она не знала, было ли то, что она чувствовала к Окумуре любовью. Тихое волнение от случайных прикосновений, расслабленность, когда они молча сидели рядом, веселье и непринуждённость во время тренировок, желание помочь и защитить… Было ли это любовью? Сенджу не видела Окумуру в окружении других девушек или парней, он в общем был немноголюдным и немногословным. Даже жесты и привычки, казалось бы, сокрыты за одной из тёмных футболок с длинным рукавом, которые Сетоши любил носить. И сейчас… Он сам сжал её руку, сам смотрел в немом разглядывании, сам впустил Сенджу в личное пространство и не отпускал. Она никогда не считала его романтиком, но в момент, когда пальцы переплелись, это походило на что-то личное и куда более глубокое, чем могло бы быть обычное прикосновение. Кавараги сжимает руку Сетоши в ответ и улыбается, ощущая жар на лице и шее. Может быть, любит. Есть ли разница? Нет – её никогда не было. – Мы готовы, – дверь с чрезмерным шумом открывается, когда Анзо останавливается на пороге. Сенджу пулей отлетает от Окумуры в другой угол. – Я помешал? – Нет! – тут же выпаливает Кавараги и ретируется из комнаты со скоростью молнии. Сетоши вздыхает, пряча руки в карманах шорт, и спокойным шагом проходит мимо. Кайоши неловко чешет затылок, ощущая лёгкое напряжение, решая промолчать.

***

Наверное, он переоценил себя. Мораль – хрупкая вещь. Она могла значить одно для человека и совсем другое для остальных. Сетоши никогда не задумывался о морали, не проверял, где начинаются и заканчиваются границы, которые он способен пересечь, а какие удерживали на месте неподъёмными кандалами. Оказывается, убийство не так просто, как Окумура полагал. Он наблюдал за противником, который поднимался после драки. В руке Сетоши сжимал пистолет, пока плечо кровоточило от ранения. Он мог убить его, нажать на курок и пристрелить того, кто причинил ему боль и причинял её другим. Противник прислоняется к стене и снова съезжает вниз, не в силах выдержать пульсацию под рёбрами. Окумура знал, куда бить, чтобы обездвижить. Интересно, как долго эффект продолжится? До слуха долетали звуки выстрелов, крики, ругательства, топот шагов. Здесь, в заброшенных зданиях среди грязных измученных стен, где полы пахли пылью, ржавчиной и металлом, Сетоши никак не мог взять в толк, почему они продолжают, почему делают всё это. Был ли у междоусобицы «Императора» и «Бонтена» смысл? Ноги делают два коротких шага. Сетоши оказывается прямо перед противником, смотря на него сверху вниз. Он вытягивает руку, направляя дуло пистолета на человека, наклоняя голову на бок, с задумчивым видом разглядывая исказившееся от страха и гнева лицо жертвы. Оказывается, выносить приговор невообразимо легко – одним движением пальца, но тело никогда не будет действовать без разума и души. Члены «Бонтена» враги, те, кто равнодушно убил их товарищей, издевался над ними. На пути сюда Окумура видел окровавленные плоскогубцы, цепи, зазубренные ножи, оторванные, словно сигареты в банках, пальцы, подвешенных людей. Он заслуживал смерти. Жестокость на жестокость, ненависть на ненависть. Сетоши стреляет. Звук выстрела оглушает на долю секунды, пока рука с пистолетом опускается. Противник всё ещё продолжает дрожать, смотря на дыру в стене. Убить его было бы правильным решением. «Правильным» во всём своём извращённом смысле, которое придавала слову война. Окумура не хотел войны, пятнать руки кровью. Убить было бы правильным для «Императора», и Сетоши согласен с такой мыслью, промелькнувшей в голове. Он мог убить, его руки не дрожали. Однако «Император» чужд ему. Сетоши продолжает смотреть на врага, полного отчаяния и страха перед смертью – перед Окумурой. Он сейчас судья, он сейчас олицетворение смерти. Боялся бы Сетоши точно так же, будь его жизнь под угрозой? Он не знает. Теперь не уверен. Размышления об убийстве, смерти, вынесении приговора, как многие любили говорить, именно и являли собой, что только одни мысли и предположения, сомнения и гипотезы. Раньше представление об убийстве не было столь пугающим. Он мог прицелиться и нажать на курок, размазать мозги человека по стенке и пойти себе дальше. Мурашки пробегали по спине от мысли, что Сетоши и остальные могут это сделать. «Император» и «Бонтен», по сути, представляли собой конвейер по производству убийц, по итерации противозаконных противоестественных действий в угоду самолюбия и жалкого противостояния. Люди отнимали жизнь у других людей, устраивали драки, сражения, унижали и глумились друг над другом. Запах крови смешался с грязью, пыль оседала на кончике носа, пальцы саднили из-за царапин, а плечо изнывало и пульсировало от жизни, вытекающей из тела. Глаза Сетоши смотрели на человека, успевшего обмочиться от страха и молящего о пощаде, вызывая только раздражение, а не сочувствие, которое исчезло ещё в тот момент, как только всё началось. Окумуру тошнило от этого. От того, как выглядела война. Ни грамма доблести, самопожертвования и храбрости – только ненависть, эгоизм и насилие. И чего ради добиваются те, кто стоит наверху? Сенджу оказывается рядом неожиданно, но Сетоши не вздрагивает. Она аккуратно берёт руку Сетоши, в которой он держал пистолет, разжимает чужие пальцы и забирает оружие себе. Кавараги направляет дуло на врага и без раздумий нажимает на курок. Точно в голову. Кровь брызжет на её щёку, делая нежную розоватую кожу испорченной. Сетоши пристальным взглядом видит, что глаза Сенджу совсем другие. Не те, которые обычно смотрят на него с лаской, не те весёлые, подростковые, смотрящие на мир с теплом и предвкушением. Она смотрела холодно и отстранённо, пока руки не дрожали, а она сама походила на безвольную металлическую машину, у которой забрали всё человеческое. Она сжимала пистолет так сильно, так держалась за него, словно… Сетоши не хочет об этом думать. Окумура касается её щеки, со всей субтильностью желая убрать алое пятно с кожи. Подушечки пальцев забирают грязь, размазывая небольшую часть. Кавараги улыбается ему, и от чего-то у Сетоши возникло чувство, что улыбка не должна быть здесь. Она… Сенджу уходит. Окумура смотрит ей в спину и идёт следом. В центральном помещении дела обстояли хуже. Некоторых членов «Бонтена» взяли в заложники, связав, других удача обделила. В западной части здания ещё раздавались выстрелы и крики. На удивление, людей «Бонтена» здесь не так много, как они предполагали изначально. В сравнении с рядами «Императора», до прибытия поддержки, конечно, «Бонтен» превосходил их знатной численностью практически в два раза, от того Акиями и Тецуя чудом выбрались живыми. После прибытия четвёртого отряда шансов на провал не осталось. Сасаки отправил подмогу в более чем двести человек, и их вполне хватило, чтобы разнести «Бонтен» в пух и прах, особенно беря в расчёт их силу и жестокость, которую вбил подчинённым Мезео. Обычно, они походили на собак автомобильных свалок – не слушали никого, кроме хозяина, и лаяли при первой же возможности, однако перед нападением и сейчас четвёртый отряд без лишних слов и пререканий выполнял все приказы Сетоши и Кайоши. Окумура осматривает просторное помещение, медленно вышагивая вдоль столов, на которых в хаосе лежали и мусор, и оружие с патронами, и наркотики, и те самые баночки с ногтями и пальцами. Позади раздаётся гулкий звук. Он не оборачивается, понимая, что это обезображенное тело сняли с подвешенных цепей. Они действовали сами. Аидзувакамацу не было стратегически важным местом – город имел свои плюсы и свою роль, но не сейчас, не тогда, когда ещё ничего не началось, – их мало, а поведение неразумное и жестокое. Члены «Бонтена» решили найти отдалённое от центра места, где их не заметит верхушка, чтобы развлечься. Вероятно, здесь собрались те отбросы общества, какие никогда не слышали о гуманности, воспринимая и ставя в важность только своё удовольствие и самомнение. Они искали вседозволенности, и теперь лежали, как мешки для отходов, по углам заброшенного здания. Сетоши замечает стопку бумаг с текстом, тянется за ними, и ощущает лёгкое онемение и резь в руке. Точно, его же ранили. Пуля прошла на вылет, стоило лишь закрыть рану бинтами и ватой. Кайоши с остальными оказывал первую помощь снаружи, куда выводили и тех, кто получил пулю во время облавы, и тех, кто остался жив после пыток. Был ли смысл? Не слишком тяжёлые травмы они могли залечить, а вот кровавое месиво из кишков и расплавленного пластика, который члены «Бонтена» лили жертвам на открытые порезы… Находясь они в Токио, можно было бы отправить бедняг в больницу, где куча врачей, то, естественно, шансы на выживание были. Но сейчас из медиков здесь только Кайоши, который не может оперировать, только инструктировать. Бумаги только подтверждают факт несанкционированности действий здешней банды. К сожалею, читая уже пятый лист, Сетоши не находит ничего важного. Информация та же самая, которой располагал «Император»: необходимо прекратить любую деятельность и нападки, не пересекаться с противником, ждать распоряжений руководства и, по возможности, наращивать боевую мощь. Ни данных о складах оружия и припасов, ни дальнейших указаний, ни намёка на то, что верхушка «Бонтена» планировала сотворить, когда истечёт срок в двенадцать недель. А они должны что-то сделать. Официальное объявление войны не может ознаменоваться обычным нападением и стрельбой. Это не в духе «Бонтена». Более того, Сетоши не мог понять, почему у здешних бездарей не было никакого задания. По истечению срока вся восточная Япония окунётся в хаос, логично, что правительство не будет стоять в стороне и смотреть, как две крупномасштабные группировки стреляют друг в друга, задевая гражданских. С учётом того, что США тоже вмешается, «Бонтен» должен действовать наперёд и каким-то образом отрезать войска государств или же предпринять нечто другое, не менее масштабное. На подобное нужно время. Много времени. Даже трёх месяцев не должно быть достаточно. Если только… Из Аидзувакамацу можно организовать хорошую линию обороны. Окумура откидывает листы обратно на стол, оттягивает свой чёрный рукав, зажимает ткань между зубов и другой рукой отрывает длинный лоскут, оголяя пулевое ранение. Город находится, буквально посередине материка, отсюда до Ниигата и аэропорта всего сто километров, а дальше самого города, на юго-восток никто не пойдёт из-за радиации на АЭС Фукусимы. Он быстро обвязывает кровоточащую травму на руке и, скрестив руки на груди, пялится куда-то перед собой. Было бы логично, прикажи «Бонтен» сделать здесь опорный пункт, как планировал «Император», однако, просматривая помещение, где не было ни должных припасов, ни чего-либо другого, говорившего о грядущем долгом нахождении здесь, становилось непонятно, каким образом «Бонтен» начнёт действовать. Сетоши задумывался об этом ранее, но полагал, что они точно так же готовятся. Значит, либо «Бонтен» ещё ничего не придумал, предполагая о капитуляции «Императора», либо он не знает, что делать. – Мы закончили, – доносится громкое из-за спины. – Дальнейшие указания? Сетоши оборачивается, осматривая людей Сасаки, которые – если так подумать, – могли с лёгкостью раздавить его в лепёшку. – Отдыхайте, – бесцветно бросил Окумура, оценив их не очень уставший и потрёпанный вид. Сочувствовать приходилось только членам «Бонтена» и пострадавшим «Императора». В общем-то, ничего примечательного и важного найти не удалось. Сетоши около трёх раз обошёл каждое помещение, находя не самые приятные вещи, тем не менее не стоящие внимания. Когда он собирался осмотреть крышу во второй раз, Сенджу потащила его наружу к медикам. Она была уверена, что Окумуре хватит мозгов долго не затягивать с раной и после окончания штурма он сразу пойдёт к Кайоши, но, видимо, Кавараги слишком переоценивает его умственные способности. Её поражало, что Окумура, являясь человеком, на котором, буквально, строилась вся стратегическая деятельность «Императора», мог быть таким безответственным. Сенджу замечала, что он часто уходит в свои мысли настолько, что не замечает событий реальности. Настолько погружается в размышления, что, если не будет рядом еды или воды, Сетоши не заметит и продолжит сидеть, если поднимется температура, ощутит её, когда станет уж совсем дурно. И вот опять. Да, пуля прошла на вылет, не задев костей и не вызвав чересчур обильного кровотечения, но с таким затягивать нельзя. Кайоши с Сенджу согласился. Странно, что Сетоши всё продолжал что-то обдумывать, хотя они ничего не нашли. Сенджу с расспросами не лезла, только изредка поглядывала. Пытаться понять поток чужих мыслей, особенно Окумуры, всё равно что силиться найти воду в пустыне – увидишь оазис, он окажется миражом, как и наивная мысль того, что-то вот-вот начнёшь понимать другого человека. По возвращении на базу «Императора», пришлось устраивать быт. В общей сложности, их оказалось около трёх сот человек, включая и выживших, и людей Сасаки, и пары пленных. Разделяться и посылать кого-то обратно не было особого смысла. Судя по отсутствию звонков от Сасаки и нахождению его отряда в Аидзувакамацу, они должны остаться. В каком-то смысле их наличие облегчит дело. Тяжелее пришлось по возвращении приводить место пребывания в порядок. После погрома «Бонтена», Кайоши и Сетоши не слишком заботила уборка, зато теперь каждый познал прелести оттирания стен и полов от крови. С расселением, благо, проблем не возникло. Трёх пятиэтажных домов хватило в полной мере. – Вот вы где, – Кавараги выглядывает из-за двери. – Я вас везде обыскалась. Кого хрена вы делаете? – недоумевает она, замечая костёр и сидящего подле него Сетоши. – О, Сенджу, – улыбается Анзо. – Присоединяйся, мы тут, э… Жжём бумагу. Сенджу проходит к парням на середину крыши и скептически оглядывает странную процессию. – Я вижу, что вы жжёте бумагу. На кой чёрт? Если вы не в курсе, то в двадцать первом веке есть электричество и горячая вода, чтобы согреться. – Это бумажки, которые Сетоши нашёл у Императора, – поясняет Кайоши, тоже усаживаясь рядом с огнём. – Вместо того, чтобы оставлять их там, он решил забрать всё с собой и уничтожить от греха подальше. Сенджу понимающе мычит и присаживается рядом. Апрельские ночи всё ещё холодные. Огонь приятно согревает кожу, и Кавараги вслушивается в тишину с колыханием пламени. Здесь, в отличие от Токио, донельзя спокойно и мирно, не считая недавних событий. Она никогда не думала, что подобное будет пугать, а не успокаивать. Что умиротворённость и безмятежность покажется кошмаром, а не тем далёким и невозможным желанием, которое Сенджу давно утратила. Она смотрит на свои руки, и тень от огня падает так, что ей кажется кровь на собственных пальцах. Тёмно-алая патока. Такое никогда не смоешь. Сколько бы альтруизма Сенджу не привнесла в будущем, сколько бы не извинялась, пыталась жить, кровь никогда не ототрётся. Она въелась в кожу, стала вторым её воплощением и олицетворением ужасных поступков. Жизнь, наполненная насилием, которая была вместе с ней рука об руку. Когда мать избивала её и Харучие, когда противные мальчишки доставали после школы, и, когда Кавараги сама начала драться. Сначала это было в целях самообороны, потом, чтобы показать силу и удержать «Брахман» в узде, попытки защитить близких, не дать в обиду Такемичи и Дракена, противостоять Терано Саусу и победить Сано Манджиро. Но, а что теперь? Сенджу переводит взгляд с огня на Окумуру, рвущего очередной лист пополам, предавая пламени. «Что он думает? – задумываться Кавараги. – После того, как видел меня такой. Наверное, испугался? Сетоши никогда не убивал и не был в таких... ситуациях.» Сенджу поджала ноги к себе и обняла колени, понурив голову. Это определенно не то, что должны видеть в девушке. Она сама не любила ту излишнюю нежность и слабость, какой обычно представляли женщин в угоду мнимого патриархата. Не нравилось, что в школе заставляли носить юбки, не вызывавшие симпатии, а если они и нравились, Сенджу принципиально их не надевала, отдавая предпочтение спортивным штанам. Ей не нравилось смотреть на сверстниц, что тогда, что сейчас, которые тряслись над косметикой, словно курицы наседки над яйцами. Слабость, напыщенность, покорность. Она никогда не хотела быть такой. Но иногда, проходя мимо магазинов, Сенджу могла понравиться палетка, проводя время в тренировочном зале, она хотела устроить с Хинатой девчачью ночёвку, делая маски и смотря идиотские мелодрамы. Подобные мысли казались настолько глупыми и никчёмными, что становилось стыдно, поэтому Кавараги продолжала заниматься тем, чем занимается сейчас. Она не имеет права. Не после того, как убивала, как разрушила чужие жизни и стала одной из зачинщиков войны. Сетоши знал, видел, что она сильная – в конце концов, они вместе тренировались, – однако он никогда не видел ту уродливую часть, какая показалась сегодня. Пальцы впиваются в кожу, а зубы сжимаются так сильно, что вот-вот рассыпятся. Ей было так грустно и печально, что Окумура, человек, ради которого Сенджу хотела стать лучше, и которого она хотела уберечь, лицезрел нечто столь мерзкое и отвратительное. Изнутри, она сгорала от стыда и ненависти. Будет неудивительно, если Сетоши решит отдалиться. Так лучше. Никто не захочет испачкаться в той же луже и сесть в то же болото, из которого Кавараги уже никогда не сможет выбраться. Окумура протягивает руку, и Сенджу отвлекается от языков пламени, вопросительно глядя на Сетоши. Она подставляет руку в ответ, тот осторожно берёт её в свою и, сжимая пластырь между пальцами, обматывает порез на ребре ладони Сенджу. Во время выноса мусора осколок неудачно выскочил из пакета. Сетоши заканчивает и встречается взглядом с Кавараги. Её сердце на мгновение замирает, пока по коже бегут мурашки. Он смотрит так же. Точно так же как смотрел утром, неделями ранее и всегда. – Кайоши-сан, – отворачивается она от Окумуры снова к костру, чтобы не разрыдаться от мыслей, – как думаешь, мы выиграем? Анзо, сидящий напротив, закуривает сигарету. – Мы проиграли в тот момент, когда начали играть по их правилам. – Но мы же можем победить в их игре? Кайоши выдыхает дым, глядя на лицо Сенджу. – Рядом с тобой сидит наш стратег. Спроси у него. – Я спрашиваю тебя, потому что у тебя есть опыт в войне, – недовольно цедит она. – То, что происходило в Ираке и сейчас… – рука с сигаретой останавливается в паре сантиметрах от рта и опускается. – Это совершенно разные вóйны. В Ираке гражданская война началась из-за религии и разных взглядов. Шииты и сунниты то и дело, что перетягивали одеяло на себя, утверждая, что каждый друг друга ущемляет. Ирак хотел защитить шиитов и удержать власть, а ИГИЛ требовал права и существенный контроль, место во главе государства. Их теракты, перестрелки и убийства – результат маргинализированных взглядов в сторону друг друга. – Кайоши посмотрел на перебинтованную руку Сетоши. – А мы воюем под одной религией и одним флагом. Война противоестественное явление. Хорошо было бы её не начинать. – Уже ничего не поделаешь. – Можно сбежать. – Сделаю вид, что не слышала этого. – Не будь такой категоричной. Лучше убежать, чем оказаться под свистом пуль. – Джокеру не понравится, что ты сказал. Кайоши закатывает глаза. – Джокер – глупец. После «Битвы трёх Небожителей» у него явно не все дома. Он наивно полагает, что держит всё под контролем, но его решения одно глупее другого. Он позволяет слишком много Мезео и Шуджи, но с Юичи осторожен. – Он напоминает Такемичи, – поясняет Кавараги. – Я как-то разговаривала с Джокером… Он переживает, что Юичи может стать таким же. И те встречи с Ханагаки могли дурно на нём сказаться. – В любом случае, Джокеру стоило бы прекратить. Война никогда до хорошего не доводит. – Ты знаешь, что это невозможно. Анзо затягивается и выдыхает. Возможно всё. Но не для таких как Сенджу, Чифую и Мицуя. Этот ужас стал частью их жизни –  их самих. Без него они сами исчезнут, как исчезают кубики сахара в горячем чае. – Ты не ответил, Кайоши-сан. Победим ли мы? – И «Император», и «Бонтен» будут сражаться до последнего вздоха, тебе ли не знать, Сенджу. – Сетоши недовольно смотрит на Анзо, на что второй пожимает плечами. – Война будет длиться до тех пор, пока все не умрут. Сама решай – победа это или поражение.