I

             Твангсте смотрит в холодные глаза напротив и выдаёт твёрдое:       – Nein . Я не буду этого делать.       И будто в подтверждение этих слов, пару золотистых прядей выпадают из небрежного пучка её волос, мешаясь, и Вильгельмина с раздражением убирает их назад.       Берлин сидит рядом, на расстоянии вытянутой руки, во главе письменного стола, сцепив пальцы в замок, и только усмехается её действиям отказу.       – Ты забываешься, mein Schatz , и явно путаешь приказ с просьбой. – Его голос красивый, бархатистый, звучит обманчиво ласково; сейчас она бы даже сказала, что с плохо скрываемой угрозой, и совсем не так, как до начала всего этого, до войны.       – Das ist ein Befehl . – Жёстко чеканит Берхард, глядя в янтарные глаза Кёнигсберг.       Твангсте устало опускает веки.       Как же она ненавидит его такого.       Ненавидит эту форму; ненавидит эту чёртову символику; ненавидит эту ужасающую своими масштабами войну; ненавидит этого Teufel , который сделал всё это с ним, с ними.       Ей надоело подчиняться.       Ещё раз взвесив всё "за" и "против", Вильгельмина снова смотрит на него и произносит:       – Es ist mir egal . Я не согласна с этой политикой, Берхард. Das ist nicht richtig .       Давая понять, что разговор окончен, Кёнигсберг поднимается со своего места, чтобы удалиться, но Берлин перехватывает её за руку, спокойным тоном ещё раз спрашивая:       – Bedeutet es „Nein“ ? – Шпрее тянется к лицу Твангсте, снова убирая непослушные пряди, и как будто даёт возможность передумать.       Вильгельмина этого шанса предпочитает не замечать.       – Nein .       – Dummerchen .       Берхард отдёргивает руку, а затем резкий удар звонким эхом разносится по комнате.       Она отшатывается, не успев среагировать, и оседает на пол, прикрыв нос, из которого уже начала сочиться алая кровь. Несколько крупных капель всё же срываются вниз, падая на поверхность ковра, пачкая.       Подойдя, Берлин садится на одно колено и хватает её за лицо, больно стискивая щёки. Кровь мажет его руку, хотя они и так уже по локоть в крови, но Шпрее абсолютно всё равно.       – Du lässt nach, Königsberg .       Он смотрит в её солёные, блестящие, словно принесённые из Балтийского моря янтари, глаза, разжимает хватку и бьёт ещё раз.       Её лицо горит, ей больно. Очень больно. И Вильгельмина даже не понимает, от чего всё же больше: в физическом плане или от осознания того, что национал-социалистическая идеология для Берхарда стала настолько важна, что он прямо сейчас решил собственноручно похоронить всё то, что между ними было.       – Arschloch . – Шипит Твангсте, сплёвывая кровавый сгусток, и пытается подняться, но очередной удар не даёт ей этого сделать.       Удар ногой приходится прямо в область живота, и она скрючивается на полу, судорожно хватая губами воздух. Не давая Кёнигсберг отдышаться, Берлин хватает её за пшеничные волосы, которые так бережно заправлял ей за уши некоторое время назад, и тянет за собой из кабинета в соседнюю комнату.       Отворив дверь, Берхард швыряет её в сторону большой кровати, попутно расстёгивая свой китель.       – Приказы нужно исполнять, Liebling . Сейчас я тебя научу.       Дверь захлопывается за ним с глухим стуком. ***        – Das ist dein Ziel . – Шепчет Берхард ей на ухо, смазано целуя в район шеи, где красуются его багровые отметки. – Мы это проходили вчера.       Кёнигсберг раздражённо дёргает плечом, отворачивая от него голову.       Берлин на это лишь ухмыляется и отдаёт приказ.        – Bringen Sie ihn .       Сердце Твангсте замирает в ужасе, а саму её бросает в холодный пот, когда в камеру для пыток приводят Григория Волжского.       Того самого, который случайно или намеренно, она даже не знает, спас её несколько дней назад.       Вильгельмина горько усмехается. Лучше бы он этого не делал.       Verdammt .