Я подобрал телефон.

— Чëрт. — Что? — Мой напарник с праздным видом подошёл ко мне и заглянул через плечо. Я сморщился — будто мы приехали перекурить, а не констатировать суицид. Впрочем, как бы цинично это ни звучало, что мы здесь не видели… Перед тем, как ответить, я снова мельком окинул комнату взглядом, стараясь не цеплять только покачивавшуюся в углу тёмную фигуру. Мы стояли, судя по всему, в гончарной мастерской. Вдоль стен вытянулись рядами крепкие надёжные полки, у окна ютился явно потрёпанный временем, но рабочий круг, а в воздухе тянулся вязкий аромат сырой глины. Только вот эти полки и деревянные половицы были сплошь усеяны черепками. Самыми различными и по цвету, и по форме — не приглядываясь, я сходу различил головки маленьких коней, ручки ваз, останки глазированных тарелок, бесформенные кусочки посуды и бережно вылепленный миниатюрный стан какой-то женщины. Её отделённая от тела голова с детским непониманием смотрела теперь в пустоту, будто безмолвно вопрошая — за что с ней так бесчеловечно поступили? — Да, знаешь… Странно так. — неуверенно начал я. — Обычно ты посмелее. Встряхнись. Что ж ты, — Он грустно усмехнулся, — трупов никогда не видел? — Ты прав, но… Смотри. Роб взял из моих рук в перчатках мобильный телефон и внимательно вгляделся в экран. — Очень хорошо. И что же? Секундомер. — Секундомер. — дрожащим голосом подтвердил я. — Счёт уже на три дня. — И? — Нам даже не придётся везти его тело на экспертизу, чтобы установить время смерти. Он сам об этом… Позаботился. — Перед последним словом мне пришлось судорожно сглотнуть горький ком в глотке. Вид мастерской, растерзанной собственным творцом, начал вызывать во мне неприятный, покалывающий ужас. Теперь и Роб уже с явно другим лицом осмотрел запылившиеся полки и многозначительно засопел, нервно почесав усы. — Боялся составить нам хлопот, что ли?.. — буркнул он себе под нос, хмуро потупившись. Я слабо кивнул. — И мастерскую разнёс за этим же. — В чем логика? Чтобы за его творениями не нужно было ухаживать? — Именно. — Псих. — без капли негатива отозвался Роб негромко и затих. Я пожал плечами и осторожно, болезненно морщась от каждого жалобного хруста черепков под ногами, прошëл к столу. Взял с него сложенный вдвое листок в клетку. Предсмертная записка? «Я должен был быть, как глина. Как глина. Податливым. Мягким. Послушным. И я был таким. Право, был! Для неё. Но время шло. Глина начала грубеть. Высыхать. Застывать в безобразную окаменевшую массу. И тогда…» — Текст прервался двумя неровными кружками бугристой бумаги — местами, куда попала влага. — «Я что-то сделал не так. Ошибся. Мягкую глину можно изменить. Застывшую — никогда. Мы не меняемся. Кем я должен был быть?..» Для неё. Чёртовы романтики. Чëртовы, чëртовы романтики… — Роб, ты… Ты закончил? — спросил я вдруг сдавленно, будто сдерживая рвоту. — А? — Мой голос будто вывел его из ступора. — Нет, конечно. А чë? — Слушай, я выйду, надеюсь, ты не против. Сейчас вернусь. — Ага… — на удивление беспомощно отозвался он, провожая меня взглядом. — Помочь чем — зови! — добавил он торопливо. С искренним переживанием. Выветрить запах мертвечины из лëгких. Всё, что нужно. Я вытащил из кармана пачку сигарет. Почему мне вдруг стало так херово?