Часть 2

Мне снилось, как моя тетя Мари слегка поехала кукушкой. Ну как слегка, фляга у нее засвистела конкретно. Как-будто она стала настоящим лесным маньяком. Таким, в резиновых ботах, панамке, с рюкзаком и корзинкой. И из милой, интеллигентной женщины превратилась в адскую машину-собирателя. И метет в лесу все подряд, как в голодный год. Грибы, ягоды, шишки, траву. Страшные кривые коряги, ветки и палки. И тащит дары природы самосвалами БелАЗ размером с пятиэтажку в мою идеально белую гостиную. Экономя таким образом по ее словам мои деньги. Лучше бы экономила мою нервную систему, которой уже не хватает, когда все гости уходят напичканные не моим мерчем, а трехлитровыми банками со всякой лесной снедью. Кстати, видал я пару раз закатанные мухоморы. Но, вроде бы все мои друзья живы, а значит пронесло. В прямом и переносном смысле. А дальше мой сон стал развиваться уж совсем по кошмарному сценарию. Дожди закончилось, стояла какая-то ужасная засуха и ничего не выросло. Деревья в лесу пожухли, как забытые на столе шкурки от колбаски. В интернете Мари прочитала, что надежда только на совсем уж гиблые болота, куда даже самые отмороженные медведи соваться не рисковали, где можно было набрать ведерко-другое брусники. Но в округе Рублевки болот слава богу отродясь не было, и Мари заметно приуныла, получив от меня жесткий отказ превратить фонтан в вонючую жижу и выращивать на нем ягоды. Не столько приуныла, сколько впала в депрессию. Как же это, ни грибов тебе, ни ягод, ни орехов, даже пень приличный фиг раздобудешь, потому что их песцы с голодухи все изгрызли. А те, что оставались, были обоссаны бомжами. Пень тетя мечтала водрузить вместо моего кресла-павлина посреди гостиной и рубить на нем мясцо. - Хоть переходи с собирательства на охоту, - приговаривала дорогая Мари, задумчиво рассматривая в интернете список документов для приобретения оружия. Я, представляя, как чистка, отваривание, обжаривание, засолка и заморозка бесконечных грибов сменяются потрошением, освежевыванием, обдиранием шкур, обработкой мяса на пне среди итальянского напольного покрытия за сотни евро и погребением костей и потрохов на моем газоне, размышлял об эмиграции в Антарктиду. - Мари, а может, на рыбалку, а? – ныл я, усилием воли отгоняя видения целых курганов битых глухарей, тетеревов и куропаток, а так же пуха, кишок, голов и измазанных кровью стен. Дичь, почему то, предстояло ощипать мне, как главе семьи, распотрошить, разделать ну и так далее. Пытаясь заглушить рвотные позывы, я накидывал варианты. - На рыбалочку, а? Откинешь ласты, тьфу ты, раскинешь палатку, удочки, сети, тротил, я все тебе достану, а ты наловишь минтай, сибас, форель, акулу в конце-концов. Ну что там сейчас в тренде? Я знаю одного своего приятеля, у него щучья ферма. То ли сучья. Ну не суть. Щучка, Мари, а, кило на десять? Котлетки рыбные которые я ненавижу, зато без анатомического музея в моем доме, я договорюсь, - скулил я, мечтая сбагрить куда подальше новоявленного охотника-террориста. - Щучка щучкой, а охота охотой. Одно другому не мешает, - невозмутимо ответствовала тетка, рассматривая девятую по счету "Сайгу". Я тоскливо ютился рядом с ней на подлокотнике кресла, и высчитывал, во сколько мне обойдется штраф за подбитого азартной родственницей краснокнижного зубра. Или слона. Или еще кого похлеще, так как Мари была исполнена решимости затарить мой холодильник до отказа, чтобы я и мои дети не голодали, как бедные африканцы. Спасение пришло откуда не ждали. В моем сне наступила осень. И в одно прекрасное октябрьское утро, волоча по лужам отчаянно зевающего Хари в криво надетом комбезе, с чего то моя дражайшая родственница решила, что престарелый собакен охотничьей породы, Мари обратила внимание на рябины. А посмотреть было на что. Словно в качестве компенсации за сдохшую флору, этой горькой, никчемной ягоды уродилось море. Откуда взялось столько несексуальной растительности в моем саду, было мне неведомо, но деревья стояли совершенно красные. Ветки гнулись под тяжестью кистей почти до земли. А на земле валялись брюхами кверху мои обожравшиеся элитные голуби и сыто икали. Или пьяно, так как ягода уже частично забродила. Далматины исходились истошным лаем, то ли тоже хотели подбухнуть, то ли пернатых полапать. - Хо-хо, - сказала моя тетя, совсем как Санта Клаус на Рождество, - хо-хо-хо. Варенье. Наливочка. Рябиновая наливочка! Хари перекрестился обеими лапами, заполз в комбинезон весь целиком, как черепаха в панцирь, и весьма талантливо прикинулся подохшим еще неделю назад. Весь день меня мучило дурное предчувствие. И оно не обмануло. Вечером у нас был полный с горой бассейн рябины. С горой - это как еще один бассейн, только сверху. - Сделаем парочку бутылок наливки, ну и варенья сварим, - бодро сказала Мари, и наутро отбыла в Болгарию. Парочку???? Я остался наедине с двумя тоннами рябины и инструкциями. Ягоду с веточек ободрать, промыть, провернуть на мясорубке, разложить по банкам, засыпать сахаром, сидеть и ждать, и дегустацией не увлекаться. Разум подсказывал мне провернуться на мясорубке самому, раз уж с эмиграцией в Антарктиду не выгорело. Но глубокая порядочность, честность и желание прославиться на весь мир как первый человек, подохший от рябины, заставляли меня обдирать чертовы ягоды, забрасывать их в мясорубку и крутить, и снова обдирать, и забрасывать, и крутить. К вечеру третьего дня я понял, что рябины меньше не становится. Процесс определенно требовал оптимизации. Поразмыслив, я решил ягоды с кисточек не обдирать. Поразмыслив еще немного, выпив рюмочку бутылку коньячка для бодрости духа, прикинул, что и кисти с веточек тоже обдирать не обязательно. Да и хер бы с ними, злобно пыхтел я, что есть сил налегая всей тушкой на ручку мясорубки. Той самой, советской. Уж где ее тетка окопала было для меня загадкой, но сделанная на челябинском заводе металлических изделий на совесть и века, мясорубка потрескивала, похрустывала, повизгивала, но веточки вместе корой и листьями молола исправно, только щепки во все стороны летели. - Все равно я это пить не буду, - убеждал себя я, смахивая мозолистой рукой пот со лба прямо в ягодно-веточную кашу. – Спасибо, что кактусы не приперла и не заставила текилу делать, - бубнил я, представляя свои артистические пальцы раздутыми как сардельки от колючек. К вечеру четвертого дня рябина закончилась, а я заимел кровавые волдыри на ладонях, бицепсы, как у Шварцнеггера на пике карьеры, и совершенно ненужную мне способность одним движением нарисовать идеальную окружность без помощи циркуля. Рябиновка получилась исключительная. Цвета сентябрьского заката, густая, в меру сладкая, в меру терпкая, с легкой горчинкой, моими слезами, потом и проклятиями в адрес селекционеров и инженеров мясорубочного завода, и еще чем-то неуловимым, напоминающем об осеннем лесе, пламени костра, тонком аромате опавшей листвы, и моего драгоценного, потраченного на бухло времени. Гости были в восторге. Бутылочки наливки расходились на подарки и сувениры, как горячие пирожки. Особо ушлые, уверяющие, что совсем не пьют, утаскивали в багажник авто коробки с бутылками. При этом обязательно манерно закатывали глазки и опрокидывали стаканчик пятый. - Душа осени, разлитая по бутылкам, а не напиток. Прям поэты, а не алкаши. - Мари Филипповна, - заходились в экстазе другие, отведавшие дивного напитка, - это просто волшебно! Наверняка же секрет какой-то есть, ну признайтесь, что вы туда добавляли? - Да ничего особенного, просто рябина и сахар, - кокетливо улыбалась тетушка из-под очков, поглядывая на меня, - и немного любви. «Дрова, блин, там рябиновые, вот что мы туда добавляли!», - злобно думал я, намереваясь открыть заводик по производству фирменного пойла с именным логотипом и обязательно советскими мясорубками.