—

Я стою на горе и смотрю на распластанный мир:  он такой угловатый и острый немного в деревьях. Я стою босиком на холодных и древних каменьях, и на мне кимоно словно верный солдатский мундир.  Я пока не скажу и наверное буду молчать: говорить невозможно, когда у тебя под ногами  опрокинутый день, словно новый широкий татами, и живущее в нем так и хочется всё замечать.  Это бабочка. Легкий и тонкий цветной лоскуток. Это сакура. Снег опадает и шепчет устало: «Дай нам, боже, дойти до земли, чтобы стать одеялом и покрыть ее каждый торчащий волной позвонок». На спине разрастаются раны, но я их люблю,  битв рисунки — как будто наскальные письма потомкам,  я и сам как скала, только собранная из обломков,  как скала, в небеса я свой медленный взгляд устремлю.  Я еще не прошел этот путь, чтобы бабочкой стать, чтобы снегом остывшим на землю ложиться упрямо,  я еще не приблизился к сэппуку , милая мама, я еще не готов и совсем не хочу умирать.  Говорят, в животе обитается наша душа, говорят те, кто, в общем, ее и не видел ни разу, потому что она так тиха и нежна, и невидима глазу,  я и сам никогда не видал ее, просто дыша.  Мне так хочется с ней оставаться всегда на горе и катану отставить на отдых — она заслужила, мы с ней столько прошли, что она меня освободила,  солнце в ней отражается, словно смола в янтаре. Потому что когда стану бабочкой или цветком, или камнем у ног другого бойца-самурая, буду помнить, как мир полюбил, ни на что невзирая, буду помнить, как небом дышал и стоял босиком.