Часть 1

Сквозь тревожные сумерки — дым сигарет Отражается в зеркале нервное пламя свечи. Я сижу за столом, на столе — пистолет, Я играю в игру для сильных мужчин       Скарамучча вопросительно смотрит в чужие рубины. В них не осталось ничего от прежней безмятежности, лишь затхлая боль и тяжесть где-то на радужке.       — Что это?       Кивает на мирно лежащий револьвер. Он мог бы почувствовать, например, страх от оружия на столе в их доме, но не может. Безразличие ко всему живому уже давно стало чем-то родным, как и вечная хмурость на лице.       — Револьвер.       Голос грубый и неестественно низкий. Такой голос обычно звучит на похоронах близкого человека — безжизненный, немного резкий. Мёртвый. Только Казуха никого не терял, у него такой уже давно. Сколько именно, Скарамучча не помнит, но, по ощущениям, длится это уже минимум столетие.        Казуха пристрастился к сигаретам. На кухне стоит ведро с миллионом окурков — Скарамучча как-то шутил, что из них можно сделать полноценный обед и ужин, — а на столе рядом с револьвером стоит стеклянная пепельница, набитая доверху теми же окурками. Казуха курит самые противные и дешёвые сигареты в мире, такие, от которых горло скребёт адски, а на языке — отвратительный привкус. Будто он не курит, а жуёт насвай. Скарамучча как-то добротно затянулся прямо из рук Казухи и тут же закашлялся, желая лишь отросшими ногтями выскрести этот противный вкус с языка и горла.       Их кухня никогда не проветривается. Дым от сигареты неизбежно выжигает глаза, но Скарамучча упорно не отворачивается и даже не прикрывает их, а Казуха продолжает дымить. Капилляры полопались, скорее всего, от бессонницы на пару.       За спиной Казухи зеркало, в котором отражается нервное пламя свечи. До рассвета два часа — об этом свидетельствуют сумерки за грязным окном и время на старых часах.        Тяжесть давит на плечи и шею, удобно расположившись и не желая слезать. Она стала для них верным спутником, как и вечная усталость. Она обнимает их своими костями, обтянутыми кожей, и нашёптывает что-то нечленораздельное. Шепчет, пока не сведёт с ума. Шепчет, пока на столе не оказывается револьвер.       Скарамучча сидит неподвижно, лениво рассматривая лежащее на столе оружие. Обычный револьвер. Сталь опасно блестит, дуло смотрит в сторону, вызывая в груди какую-то нервозность. Только ощущается она слабо, будто тщетно пытается пробиться из-под толщи воды.       Казуха докуривает свою последнюю сигарету и поднимает равнодушный взгляд на Скарамуччу.        — Давай в русскую рулетку? *** Ты ещё не знаешь, Насколько всё это будет всерьёз. У меня осталось два часа до рассвета И ещё один нерешённый вопрос       Скарамучча мог бы отказаться. С силой толкнуть Казуху в плечо, наорать, разбить тарелку или, может, высыпать на блондинистую голову с тусклой красной прядкой окурки из того ведёрка. Мог бы забрать револьвер и закопать его на другом конце света — там, где никакая обученная псина не найдёт. Он мог бы яростно трясти Казуху за плечи. Мог бы вообще молчать и припечатать Казуху к первой попавшейся вертикальной поверхности одним только выразительным взглядом.        Мог бы. Он мог бы сделать хоть что-нибудь.       Но Скарамучча не привык врать себе. Как и окружающим. Как и Каэдэхаре Казухе, которому врать попросту бессмысленно — всё равно где-то на роговице глаза плещется истина.       Поэтому он молча наблюдает, как тонкие пальцы его парня загружают в барабан патрон тридцать восьмого калибра. Вспоминает, как те самые пальцы минутами ранее держали тлеющую сигарету, и хочет засмеяться от сюрреалистичности ситуации, но смех не способен пробиться сквозь несколько слоёв сжирающей тело гнили. Выходит лишь кривая, невыразительная улыбка.        — Откуда ты вообще взял его?       Казуха разобрался с барабаном, раскрутив его несколько раз, и снова положил оружие на стол. Лениво поднял взгляд на скептически поднятую бровь Скарамуччи.       — У меня уже как два года лицензия на оружие, — произнёс Казуха на грани слышимости, но в ушах стоит эхо, а самого Скарамуччу дёрнуло как от ушата ледяной воды.       В этот раз брови слабо поднимаются в удивлении — Скарамучча впервые слышал об этом. Два года назад… Как в тумане. Но, кажется, именно тогда что-то начало тянуть их вниз. Что-то, что холодом обдаёт больное сердце. Что-то, что заставляет птиц в клетке метаться в ужасе, а собак — скулить и с силой прижимать уши к голове.        Уже неважно. Ничто больше не важно, кроме револьвера на столе и Казухи, глядящего на него с тяжёлым ожиданием.       Прошлое и будущее теряют свой смысл, когда перед тобой — твой парень, недавно принёсший в дом оружие. Который ещё и смотрит с еле заметным блеском в глазах — ждёт, когда Скарамучча согласится. А он согласится, и они оба это знают.        Борьба затянулась. Игра, в которой изначально не будет победителей, — отличный способ красиво проиграть.        — И как долго ты думал об этом? — незаметно кивает на револьвер. Последнее, что хочет знать Скарамучча.       Он понимает, что Казуха зверски устал. Конечно, как это не заметить, когда в ранее горящих искренностью глазах теперь даже еле-еле тлеющих угольков нет. Исчезли так же, как и лёгкий излом губ — казалось бы, вечный гость на лице того Казухи.       Скарамучча знает, каково это: лежать на кровати без сил пошевелить даже пальцем, будто огромной глыбой придавило, но это всего лишь пуховое одеяло. Эта глыба прицепилась к спине и теперь, как гиперопекающая мать, не отстаёт. Нет сил на элементарные действия: встать с кровати, почистить зубы, сходить в туалет или поесть. Приходится бесконечно долго настраиваться — уговаривать себя, манипулировать чувством вины: «Ты настолько жалок, что не можешь даже сходить поесть. Неужели не стыдно?».        От Казухи несёт по́том — он не мыл тело около месяца, — в волосах застрял отвратительный запах сигарет, который уже просто не вымывается, сколько бы шампуня он не использовал. Где-то на затылке у него огромный клок волос, не поддающийся расчёске от слова «совсем». Даже Скарамучча пытался помочь его вычесать, но легче просто отрезать, а Казуха наотрез отказывается.        В их спальне не видно пола из-за миллиона лежащих бутылок, пакетов с мусором — Скарамучча около двух месяцев назад сделал попытку убраться, но его ненадолго хватило, — банок из-под алкоголя, коробок из-под пиццы и грязной одежды. Рабочий стол завален посудой и упаковками из-под еды. Как-то раз Скарамучча нашёл в шкафу бутылки с непонятным содержимым, предположительно, мочой — Казуха в свои самые тяжёлые эпизоды, не мог даже через титанические усилия встать в туалет, поэтому опорожнялся в них — бутылки из-под газировок.        — Я не могу больше читать, — потухшим голосом резюмирует Казуха, закрыв книгу. Он мучает её уже пятый месяц, насколько Скарамучча мог судить. — Я перечитываю абзац двенадцатый раз и всё равно не понимаю, что написано. Совершенно. Если ты спросишь меня про последние события… Я не отвечу.       Голос всё более блеклый с каждым словом.       У Скарамуччи в груди лениво ворочается чистый ужас. Чтение — второе, что держало Казуху в сознании. Первое — Скарамучча. Больше ничего.       — Я тоже, — со страхом в голосе признаётся. — Буквы еле складываются в слоги. Я забываю значения слов, что уж говорить про целые предложения.       К ужасу в груди присоединяется горечь. В горле мерзкий ком, запрещающий ему говорить.        Неожиданное воспоминание вспыхивает в голове и так же быстро пропадает. Это было недели две назад. Они довольно часто сидят и рассказывают, что же нового им преподнесла их затяжная болезнь на пару. И каждый раз прогнозы неутешительные, пугающие.       По ощущениям, разум потихоньку сдаёт позиции. Медленно отключается. Аналитические способности становятся хуже, концентрации нет, заторможенность во всём: мысли текут отвратительно медленно, а на конечности давит что-то тяжёлое, и приходится отдавать последние силы на сопротивление.        В один момент бороться становится слишком сложно, и они отдают победу противоположной стороне, кто бы там ни был.        — Долго. Не могу сказать точно, — у Казухи под глазами тёмно-коричневые мешки от хронического недосыпа. Он просто не может спать. Обычно это длится около трёх дней: Казуха спит по два-три часа, а остальное время разглядывает трещины на потолке, уже въевшиеся в память своей неидеальностью. Потом его мозг отключается, и он спит в среднем двенадцать часов. И это циклично. Хроническое желание спать изнуряет его душу и тело, но заснуть он физически не может. А потом вырубается, будто шагает на границу двух миров.       Иногда Скарамучча напряжённо прислушивается к дыханию своего парня. Казуха иррационально тихо спит, всегда в одной позе и не двигается все двенадцать часов. Первородный ужас поднимается из недр каждый раз, когда Скарамучча не может уловить чужое дыхание. По своей природе он параноик — мозг уже сам придумывает, что лицо Казухи побледнело, губы посинели, и уже несёт настоящей гнилью.         Резкое сверление в животе, и Скарамучча сжимается, обхватывая его обеими руками. Лишь краем глаза замечает, как Казуха чуть распахивает глаза в удивлении. Ноет, тянет, жжёт, щиплет, сжимает, давит, распирает, пульсирует и режет. Ещё одна проблема из миллиона — проблемы с желудочно-кишечным трактом и необъяснимые боли по всему телу. Единственное, что может довести его до слёз и холодного стекающего по вискам пота, — это иррациональная боль. Скребущая изнутри, которую никакие обезболивающие не способны заглушить.       — Ебучая психосоматика, — сквозь зубы шипит Скарамучча, с силой надавливая на живот обеими ладонями. Ничего. Сейчас пройдёт. Нужно подождать минуты две. Иначе он возьмёт этот конченый револьвер со стола и прострелит колено, если не висок. К сожалению, Казуха не будет рад.       Если у Скарамуччи проблемы с желудочно-кишечным трактом, то Казуха страдает от мигреней.        — Волосы будто впиваются иглами в кожу, а в глаза вбивают гвозди, — Казуха как-то пытался описать ему свои ощущения во время мигрени. Скарамучча просто не мог поверить, что головная боль может быть таких масштабов. — Лично у меня это сопровождается тошнотой. А я ненавижу блевать. Мне даже лучше не становится, лишь голова раскалывается ещё больше. Перед приступом у меня начинает шуметь в ушах, будто внутри, не знаю, рой пчёл. В глазах двоится, и от света резь такая дикая. Трудно говорить. Ещё и шатает. Отвратительное чувство, в общем. Это тоже, кстати, психосоматика, как у тебя боли по всему телу.       Скарамучча лишь выразил сочувствие взглядом или хотя бы попытался.        Боль в животе успокоилась только через пять минут, убрав, наконец, холодные руки с шеи Скарамуччи и позволив выдохнуть.        — В этот раз ты корчился больше обычного, — замечает Казуха, натянув на лицо полуулыбку. На потрескавшихся губах она выглядит почти болезненно.        — В последнее время мой желудок хочет меня убить.        И они снова замолкают, каждый занятый своими мыслями.        На Казухе висит майка-алкоголичка. На ней, кажется, пятна неотстирываемой ядрёной рвоты — как раз продукт мигрени. Майка старая, её только на тряпки пускать, но Казухе всё равно — она ведь домашняя. Его видит только Скарамучча, на котором такая же, только в пятнах крови. Их происхождение неизвестно, можно лишь строить теории.        На ногах шорты, плохо скрывающие округлые небольшие ожоги и рубцы — Казуха часто тушит сигареты о бёдра. На предплечье такие же, перекрывающие старые шрамы от порезов. Казуха как-то объяснил, будучи пьяным, что так он пытается почувствовать хоть что-то. Глушит пустоту ожогами второй степени. Честно старается не увлекаться, но в тяжёлые эпизоды только и делает, что вдавливает окурки в молочную кожу. Вдавливает старательно, будто от этого зависит его жизнь. Скарамучча лишь забирает у него сигареты и привычным жестом обрабатывает антисептиком без спирта, а потом накладывает повязку, пока Казуха безучастно вглядывается в припухлости на ногах.        Скарамучча ненавидит телесную боль. Ему доставляет почти физический дискомфорт наблюдение за тем, как Казуха намеренно делает себе больно. Руки чешутся ударить его посильнее, так, чтобы искры из глаз, так, чтобы выбить всю дурь вместе с пустотой внутри. Так, чтобы мозги, наконец, перестали быть дефектными (у них обоих) и начали вырабатывать серое вещество. Но понимает: не поможет. Поэтому останавливает пальцы Казухи, пытающегося расковырять ожог сильнее или же специально лопнуть появившийся волдырь, надавить посильнее, разодрать, чуть ли не залезть пальцами внутрь. Забирает его руки в свои и запрещает двигаться.       Казухе ничего не стоит оттолкнуть его, ведь тот сильнее физически. Не то чтобы намного, но для Скарамуччи, который в жизни не занимался профессиональным спортом (Каэдэхара раньше мастерски размахивал мечом и ногами), этого достаточно. Сил сопротивляться заботе не было, как и на остальное минимальное функционирование, поэтому Казуха позволял Скарамучче контролировать его. А ещё Казуха похудел — проблемы с питанием. У них обоих. Дополнительная причина частых болей в животе — гастрит, который они кормят лапшой сомнительного качества. Но боль от неправильного питания, конечно, намного легче переносится — тут хотя бы таблетка помогает.        Казуха отмирает, выныривая из своих наверняка не радужных мыслей. Смотрит на Скарамуччу пристально.       — Ты вообще что об этом думаешь? — Казуха для чего-то пытается затянуть Скарамуччу в разговор, будто боится своих же решений в виде револьвера на столе. Может, и боится. Может, наконец, жить захотелось — может, чудо и правда бывает.        Скарамучча не понимает, какой ответ от него хотят услышать: «Отличная идея, я в восторге»?        Но вполне возможно, что Казуха спрашивает не о том. В основном именно Скарамучча тянул их бренные тела по витиеватой дорожке. Прям так, еле переставляя конечности, а Казуха иногда смачно так проезжался лицом по грязи, потом долго отхаркиваясь. И с каждым поворотом жизнь утекала сквозь пальцы — вот так просто, обычное дело. Но Скарамучча за свои тридцать лет так и остался упрямым идиотом, заразившись оптимизмом от того Казухи.        Только тот Казуха умер, а на его место пришёл ещё один. С изуродованной болезнью личностью — апатичный и безжизненный. Тот, которого Скарамучча так упорно тащил по грязи, песку, навозу, вонючей трясине.        Видимо, пришло время утонуть в этой массе навоза и трясины с головой.        — Кто первый? — вместо ответа.        Игра начинается.        Они решают как-то слишком по-детски и оттого пугающе легко — камень-ножницы-бумага.        Ножницы от обоих.       Бумага.       Камень от Казухи и бумага от Скарамуччи.       — И что это значит? Ты проиграл — ты первый или наоборот?       Казуха молча берёт револьвер в руку. Возводит курок назад, пока Скарамучча напряжённо наблюдает со стороны. Шестнадцать процентов шанс летального исхода при первом выстреле. Не так уж и много — это так, разогнаться, войти во вкус.        В венах кипит кровь — Казуха подносит револьвер к виску. Висок он выбрал, скорее всего, не просто так: прямой выстрел в него вплотную — это стопроцентная смерть, что и надо Каэдэхаре.        Время замедляется, мир сужается до одной точки, в груди впервые за долгое время просыпается что-то. Причём, у обоих. Никто не понимает природу, но оба тянутся в попытках прочувствовать лучше. Пощупать, попробовать на вкус, тщательно пережевать.       Щелчок оглушает. Мог бы оглушить выстрел, но его нет.  Мы накажем друг друга высшей мерой отчаянья Для того, чтоб из памяти этот вечер изъять. Здесь одна только пуля… Не огорчайся. Я кручу барабан и эта пуля — моя       Теперь они наконец чувствуют, что игра началась по-настоящему.        Казуха понимает раньше Скарамуччи: то самое в груди — чистый азарт от смертоносной игры. И на обветренных губах расцветает улыбка. Настоящая, такая, от которой потом щёки ноют, какую Скарамучча уже давно не видел.        — Твоя очередь, — у Казухи, ого, лисий прищур появился. Для Скарамуччи всё как в тумане. Даже появляется сомнение, что Казуха перед ним — такой живой, улыбается, — реален.        Даже если нет — уже всё равно. Мир тускнеет ещё больше, когда перед тобой этот прищур, азарт в глазах и улыбка. А внутри, под рёбрами, плещется то же самое.        Он скучал — по тому Каэдэхаре Казухе.        Если крутить барабан после каждого выстрела, то шанс пустить себе пулю в голову возрастает сильнее, чем если не крутить совсем. Хочет ли Скарамучча растянуть игру? Или хочет побыстрее покончить? Хочет ли приставить дуло к виску и знать наверняка: выстрелит?       С чего он вообще считает, что есть выбор?       Пока в голове вихрятся мысли и вопросы, Скарамучча зеркалит ранние движения Казухи — курок, короткий вздох, спусковой крючок, а потом подносит дуло к виску.        Дуло у виска вполне себе реально, отдаёт опасной прохладой. Какое-то слишком садистское ожидание в тусклых (или уже не совсем?) рубинах Казухи тоже реально — достаточно прислушаться к себе, чтобы почувствовать трепет в органах. Что это — бабочки с ножами вместо крыльев или предвкушение? Скарамучча ставит на всё сразу.       Сердце забивается куда-то к почкам. Крючок — щелчок — широкая улыбка. Теперь уже на лице Скарамуччи.       Казуха видит — Скарамучча начал входить во вкус. И теперь они улыбаются оба, так, что корка на губах рвётся ещё сильнее.       Нет ничего забавнее того, что их заставило улыбнуться — между прочим, искренне — дуло у виска. Хочется смеяться во весь голос. Скарамучча удивляет сам себя.       Казухе снова хочется закурить, но последняя сигареты была буквально последней — упаковка лежит на подоконнике опустошённая. Это уже какое-то нервное. Казуха без сигареты как без рук.       Ладно, неважно.        Курок — крючок — снова щелчок. Въедливый такой щелчок. Казухе кажется: ещё и насмешливый.        Улыбка Казухи почему-то напомнила Скарамучче события пятнадцатилетней давности, когда они ещё подростками были. Почему-то он вспомнил Казуху из десятого класса: бесконечно хорошего, что аж сердце щемило.        Почему-то он вспомнил, как тогда болезнь жрала его кости, мать капала на мозги учёбой, подсовывая ему всё новые занятия «чтоб не ныл», а от бабушки несло лекарствами из другой комнаты, куда ему чаще всего запрещали входить. Почему-то он вспомнил, как Казуха обещал ему:       — Мы обязательно уедем, — и пихал его игриво в бок. Только Скарамучча тогда лишь бесцельно высматривал в потолке кривые силуэты и молчал. Молчал так долго, что и Казуха присоединился к нему. Молчат до сих пор, пока кости медленно дожирает болезнь. Зачем им тогда нужно было куда-то уезжать? Почему Казуха так отчаянно пытался растрясти его? Скарамучча не помнит, зато светлый образ всплыл слишком чётко для его тумана в голове.       Боже, почему память только сейчас начала биться в черепную коробку как тупая муха?        — Ты собираешься стрелять или, — коротко хмыкает, — пропускаешь ход?        Скарамучча поспешно хватает оружие, пока чужие паучьи пальцы не забрали себе пулю.        Вспоминает день, когда лежал в гостях у Казухи:       — Мне очень плохо, — и затих, наблюдая, как его тогдашний друг отвлекается от очередной книжки: — что там, ещё одно фэнтези? — и вопросительно смотрит на лежащего Скарамуччу. У того на языке столько невысказанного, что он теряется, когда впервые хочет рассказать о своём состоянии. — Просто плохо. Уже очень долгое время. Будто нахожусь на аппарате жизнеобеспечения, а его то включают, то выключают. И я не могу с этим ничего поделать.        Скарамучча тогда даже подумать не мог, насколько в будущем станет хуже. Аппарат жизнеобеспечения давно отключен, но организм умирает ужасно медленно, текуче, будто его цель — сломать Скарамуччу окончательно.        Казуха тогда поражённо прошептал «Мучча…» и тоже затих. Похоже было на молчание после объявления о скорой кончине. «Но это всего лишь затяжная хандра», — думал Скарамучча. Закончит школу, уедет в другой конец мира и станет лучше.       Не стало.        Боже, всё, хватит. Остановите кто-нибудь смерч внутри из обрывков воспоминаний и мыслей.        Дуло у виска легко дрожит, пока он считает от десяти до нуля. На ноль с силой жмёт на спусковой крючок. И думает: давай, прямо сейчас, пожалуйста. Выбей из мозга всё дерьмо, и пусть оно отпечатается кровью на стенах, пусть Казуха будет смотреть на его остывающее тело, пусть тяжесть с плеч наконец спадёт, и он обретёт покой, пусть… Пусть.        Но — Скарамучча жив, всё ещё с мозгами и дерьмом. Выдыхает, чуть ли не со злобой.        Замечает краем глаза, как Казуха встаёт из-за стола. Думает: либо идёт искать сигарету, либо что-то крепкое.  И теперь мне точно известно, Насколько всё это всерьёз, Потому что молчанье — Ведь это тоже ответ на мой нелепый вопрос       Но Казуха неожиданно для Скарамуччи подходит к нему и забирает оружие. Некоторое время размышляет, смотря куда-то сквозь сидящего напротив парня, — тот чувствует, как мурашки будоражат волоски на руках, — и садится на его бёдра. Садится так легко, будто делает это каждый день, в тот же момент заставляя по инерции подхватить себя испугавшегося Скарамуччу.       — Всегда хотел так сделать, — только и говорит, кладя свободную от револьвера ладонь на хрупкое плечо Скарамуччи.        Казуха кривит губы в улыбке, мягкой, немного интимной. Давно такого не было: чтобы он улыбался вот так. Свободно. Скарамучча даже силится вспомнить, когда в последний раз такое было, но Казуха перенимает всё внимание на себя, взяв его подбородок в холодные пальцы. Он поглаживает так обманчиво нежно и сладко, что хочется прильнуть и забыться, но мёртвое красное море в его глазах не позволяет. Даже с блеском азарта, даже с лаской в глазах, на дне всё равно пусто и одиноко. Как всегда.       Казуха умеет навесить на рубиновые омуты безмятежность, только Скарамучча увяз в этой трясине вместе с ним — обман раскрывается слишком быстро.       Сухие губы оказываются на его, Скарамуччи, губах. Нет никакого взрыва эмоций, всплеска, как любят описывать подобное в глупых романтических книгах. Есть только корочка чужих обветренных губ, ледяные пальцы — теперь уже на щеке, — вставшие дыбом волосы на руках, мерзотный привкус дешёвых сигарет, что от поцелуя начинает тошнить. И бледный шёпот на грани слышимости, как только Каэдэхара отстраняется:       — Мир так прекрасен.       Ах да, как Скарамучча мог забыть про блеск металла. Он мерцает перед глазами всего секунду — Казуха поднимает дуло к виску, без раздумий отводит курок и нажимает на спусковой крючок, неизменно смотря в чужие аметисты.       Выстрел оглушает сильнее, чем тишина, сильнее, чем атомный взрыв или извержение Кракатау.        Казуха тяжело валится на пол. Глухой звук удара тела о пол, а за ним — лязг металла. Кровь острыми, неаккуратными пятнами окрасила стену, а пуля отскочила в неизвестном направлении. В ушах стоит звон, бьющий в набат.       Быстро и безболезненно, как Казуха и мечтал. Как мечтал и сам Скарамучча.        Тепло от прикосновений к ранее живому Казухе ощущается на кончиках пальцев как нечто инородное. Особенно не вяжется с картиной перед глазами, как под блондинистой головой — теперь в красный окрашена не только одна прядь — медленно образовывается небольших размеров лужица крови, в подсвеченной лишь одной свечой кухне приобретающая почти чёрный цвет.       Казуха будто в очередной раз заснул на двенадцать часов своим мёртвым сном, но в этот раз не проснётся и не будет своими обескровленными сном губами спрашивать у Скарамуччи время. И не будет своими паучьими руками тянуть на себя одеяло.        Когда звон перестал бить в барабанные перепонки, а лужица под грязными волосами Казухи стала ещё шире, Скарамучча наконец почувствовал в воздухе отвратительный металлический запах. Совсем скоро он пропитает мебель в доме, доберётся до стен, а позже к нему добавится ещё и запах гнили, если их не найдут раньше.       Карманы. В карманы можно спрятать много чего: ключи от дома, кошелёк, телефон, письмо из суда, чужие улыбки украдкой или, может, собственные ладони в попытке защитить себя от мира.       А ещё туда идеально помещается пуля тридцать восьмого калибра. Казуха умеет удивлять своей несколько неординарной заботой.       Скарамучча аккуратно достаёт пулю, так, будто каждый день шарится в карманах у свежих трупов, и поднимает лежащий револьвер рядом с пальцами Казухи. Не понимает, куда себя деть: сесть на стул, как и задумывалось, сесть на пол рядом с Казухой или остаться стоять. Наверное, ещё никогда он не чувствовал себя так нелепо и неправильно в собственном доме, но на полу остывающий труп его парня, а у Скарамуччи особо нет выбора.       В итоге он садится рядом с Казухой, лицом к нему, попутно пытаясь загрузить пулю в барабан. В этот раз никакой русской рулетки — хотелось закончить это с первой попытки. Былой азарт стух, оставив после себя привычную пустоту, по которой он даже соскучиться не успел.       Смотрит на мирное лицо Казухи, отводит курок назад, уже держа дуло у виска, и нажимает на спусковой крючок.       Наверное, им нужно было сделать это раньше. Кто мы? Незнакомцы из разных миров? Или, может быть, мы Случайные жертвы стихийных порывов? Знаешь, как это сложно — нажать на курок Этот мир так хорош за секунду до взрыва… Кто мы? ***       — Умерли четыре дня назад. Соседи вызвали полицию, так как из квартиры «ужасно несло». Вонять начало на второй день, но, по словам соседей, воняло и раньше, никто не реагировал. На улице стояла жара, как и в офисе, даже работающий на всю кондиционер не спасал ситуацию. Господин Камисато обмахивался первой попавшейся книжкой — что-то связанное с делами юристов, он не особо вникал. — Причина смерти: пуля в висок, скорее всего, самоубийство. Никаких признаков взлома или присутствия чужих людей.       Камисато равнодушно рассматривает фотографии двух мёртвых парней. Типичная картина, ничего интересного: раздутые тела, трупные пятна, болотный оттенок кожи, языки повываливались изо ртов. Через фотографии не передаются запахи гнили, мочи и дерьма, но Камисато прекрасно знает, каково это — находиться в помещении, где труп лежал больше дня.       — Соседи слышали выстрелы в четыре утра, но район не особо благоприятный, сами понимаете…       Лица парней обезобразились, что родным матерям будет сложно опознать личность.       — Родных не осталось. Мать умерла пять лет назад. Ни друзей, ни коллег, ни соседей, с которыми они общались, не нашли. Мы, конечно, можем поискать ещё, но сами понимаете…       Камисато откладывает фотографии, не желая больше тратить на них своё время, и поднимает глаза на одного из своих подчинённых.       — Завещания никакого, естественно, нет. Мы и личность-то еле установили — в доме чёрт ногу сломит, сами понимаете…       Все эти отчёты — бесполезная бюрократия в целях занять чем-то сотрудников. Камисато с радостью бы не выслушивал это, но записать в реестр очередного покинувшего мир необходимо, ему за это платят.       — Избавь меня от этого. Займись захоронением, — Камисато остановил ленивый поток слов сотрудника одним небрежным взмахом руки. — А как их зовут-то?       — А? Я не сказал? Тот, что сильнее распух — Казуха. Второго звать Скарамучча.