Диагноз: Честность.

И отравить, и исцелить — одно и то же остриё. Разница лишь в дозе и в том, кто держит рукоять. ✼　 　✼　 　✼　 　✼　 　✼　 　✼       Не торопливо шагая по коридору, я пропускала мимо ушей всё, о чём говорила Ванесса. Мой взгляд скользил по преобразившемуся за ночь Хогвартсу. Украшенный рождественскими украшениями, он пылал гирляндами, огоньки которых весело перебегали с ветки на ветку. Омела чарующе свисала так, что при желании её можно было коснуться. Не раздумывая, я потянулась к одной ягодке, свисавшей ниже других.       — Полагаю, следующее твоё движение — наивная надежда, что под этой омелой окажусь я? — раздался сзади сухой, отточенный как лезвие голос.       Я даже не хотела оборачиваться, видела, как Ванесса, закатив глаза, поспешила скрыться за следующим поворотом, оставляя меня с Ноттом наедине. «Когда стану министром, обязательно напишу закон о несоблюдении женской солидарности и наказании в виде поцелуя дементора!» — навязчивая мысль тут же прогремела в моей рыжеволосой голове.       Обернувшись, я застала Нотта прислонившимся к арочному проёму, с его обычным видом человека, который случайно забрёл на скучнейшее представление. В его руках был учебник, но взгляд был устремлён на меня.       — Нотт, — я фыркнула, отодвигаясь от ветки с омелой так, будто меня поймали за чем-то непристойным, — не льсти себе. Я просто проверяла, настоящие ли они.       — Ага, конечно, — он медленно подошёл ближе, тёмные глаза скользнули по гирляндам с выражением лёгкого презрения. — Потому что нет более насущной задачи для ученицы Рейвенкло, чем проверка ботанической подлинности рождественского декора. Завтра, я надеюсь, приступишь к анализу химического состава имбирного печенья.       — А ты, как всегда, в духе праздника, — парировала я, закатив глаза. — Гриндевальд, я полагаю, тоже начинал с ненависти к омеле.       Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.       — О, нет. Моя ненависть куда избирательнее. Вот к этому, например, — он мотнул головой в сторону парочки однокурсников, которые, хихикая, пытались повесить омелу над дверным проёмом, — у меня вполне осознанная неприязнь. Ко всему, что так кричаще напоминает о всеобщем идиотизме.       — А что тебе вообще нравится? — не выдержала я. — Мрачные портреты в подвале? Призраки, поющие панихиды? Или, может, ты сам нарядишься Гринчем и будешь разносить уголь в носки непослушным студентам и красть их подарки?       Его глаза, тёмные и оценивающие, медленно вернулись ко мне. Теодор отложил учебник на каменный выступ арочного проёма, и этот неспешный жест казался опаснее любого резкого движения.       — Нравится? — он произнёс слово так, будто пробовал его на вкус и находил приторным. — Мне нравятся вещи, которые не притворяются. Лёд на Чёрном озере. Тишина в Запретной секции библиотеки в три часа ночи. Ясность. Порядок.       Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной. От него пахло морозным воздухом, старыми пергаментами и чем-то неуловимо острым — возможно, запрещённым зельем или, быть может, полынью.       — А ты, — продолжил он тише, так что мне пришлось непроизвольно наклониться, чтобы расслышать, — ты вся — сплошное притворство. Притворяешься, что не замечаешь, как я слежу за тобой с тех пор, как мы пять лет назад переругались из-за последнего экземпляра «Тёмных сил» в библиотеке. Притворяешься, что эти твои язвительные замечания — просто неприязнь, а не единственный допустимый способ… обратить на себя внимание.       Сердце у меня ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Кровь бросилась в щёки.       — Ты сошёл с ума, Нотт. И возомнил о себе невесть что!       — Возможно, — согласился он с лёгкой усмешкой. Его взгляд упал на мои губы, затем снова встретился с моим. Вокруг нас плясали весёлые огоньки, висела предательская омела, и доносился смех тех самых однокурсников, но здесь, в этом полуметровом пространстве между нами, воздух стал густым и неподвижным, как сироп. — Но безумие, как известно, — куда более честный спутник, чем притворная рассудительность. Ты хочешь сорвать ягоду? Сорви. Или убеги, как твоя предательница-подруга. Это будет честно.       Он не двигался, не пытался меня задержать. Он просто стоял, будто предлагая не поцелуй, а испытание. Ловушку для собственного высокомерия, в которую я могла бы его поймать. Или пропасть, в которую мы могли бы рухнуть вместе.       Мои пальцы, ледяные от волнения, невольно сжали складки юбки. В голове пронеслось: «Это враг. Сын Пожирателя Смерти! Тот, кто смеётся над всем, во что ты веришь».       Но почему-то в этот миг он выглядел не врагом, а самым честным человеком во всём этом сияющем, притворно-весёлом замке. И в этом была его главная опасность. Недолго думая, я прошла мимо него ненарочно задев плечом.       — Тебя ждут, — кивнув в сторону Забини который едва держался чтобы не прыснуть от смеха и Малфоя с его ледяными серыми глазами, я поспешила по коридору прочь. — А меня ждёт профессор Трелони.       Лекция тянулась до ужаса медленно, но я не слышала ни слова. Вместо нагнетания мрачных пророчеств профессора Трелони в моих ушах звучал один-единственный голос, отточенный и холодный.       «...ты вся — сплошное притворство.»       Я машинально выводила на полях пергамента не символы судьбы, а острые, угловатые буквы — Т. Н. — и тут же яростно зачёркивала их, пока чернила не проедали дырку насквозь. Он был не прав. Совершенно не прав. Всё, что было между нами — это годы отточенной взаимной неприязни, унаследованной от наших отцов и отшлифованной до блеска в школьных коридорах. Это был спорт. Искусство словесного фехтования. Ничего больше.       «...единственный допустимый способ… обратить на себя внимание.»       Ложь. Наглая, провокационная ложь, от которой щёки горели даже сейчас, в пронизанном запахом благовоний и пыли классе. Я ненавидела его высокомерие, его ядовитые остроты, его привычку наблюдать за всем миром, включая меня, с высоты своего снобистского пьедестала.       Но почему тогда я в сотый раз прокручивала в голове тот момент в коридоре? Чтобы запомнить его презрительный взгляд на гирлянды? Чтобы в очередной раз посмеяться над его снобизмом? Нет. Чтобы вспомнить, как изменилось его лицо, когда он произнёс «ты вся — сплошное притворство». В нём не было насмешки. Там было… раздражённое понимание. Как будто он разгадал мой самый постыдный секрет, который я и сама от себя скрывала.       Колокол, возвестивший об окончании урока, заставил меня вздрогнуть, как от выстрела. Я сгребла свои вещи в сумку, первой выскочила из душной башни и почти побежала по коридорам, как будто могла убежать от собственных мыслей. Инстинктивно я направилась в библиотеку — своё царство, место логики и тишины, где не было места его абсурдным обвинениям.       Но тишина там оказалась обманчивой.       Он сидел за нашим — нет, за моим — привычным столом в дальнем углу, возле полок с алхимией. На нём не было мантии, только тёмный свитер, и свет от лампы выхватывал из полумрака резкие черты его профиля и упрямый изгиб губ. Перед ним лежала та самая книга, «Тёмные силы: руководство для продвинутых», из-за которой у нас на втором курсе началась первая перепалка.       Я замерла у полки. Бежать? Значит, признать, что он задел за живое. Остаться? Значит, сыграть в его игру.       Нотт поднял глаза, будто почувствовал мой взгляд. В его взгляде не было ни тени удивления.       — Профессор Трелони предсказала тебе что-нибудь интересное? — спросил он, перелистывая страницу. — Например, неожиданную встречу под луной с неприятным субъектом?       — Она предсказала, что я увижу высокого, темноволосого и невыносимо надменного мудака, — парировала я, подходя и бросая сумку на стол с таким грохотом, что мадам Пинс вдалеке грозно зашипела. — Но это, как я понимаю, не предсказание, а констатация факта.       Уголок его рта дёрнулся. Он отодвинул книгу в сторону, уступая мне место за столом, которого никто, в здравом уме, не уступил бы сопернику.       — Садись, Гринграсс. Ты портишь и без того сомнительную атмосферу библиотеки своим тяжёлым дыханием. Если так хочешь помешать мне готовиться к экзамену — делай это тихо.       Я села. Потому что это было вызовом. Потому что мой стол был моей территорией. Потому что, чёрт возьми, я хотела доказать ему, что его слова — ложь. Я достала учебник по древним рунам, открыла его на случайной странице и уставилась в древние символы, которые расплывались перед глазами в одно серое пятно.       Тишина повисла между нами, густая, тяжёлая, наэлектризованная. Мы сидели, изображая погружение в учёбу, но воздух трещал от невысказанных фраз. От того, что не было сказано утром. От воспоминаний о всех наших стычках, которые теперь, под действием его нелепой теории, выглядели не как битвы, а как какой-то извращённый ритуал ухаживания.       Это было невыносимо. Это было… честно.       И в этой честной, ядовитой тишине я вдруг с ужасом осознала самое страшное. Я боялась не его слов. Я боялась того, что где-то в самой глубине, за семью печатями высокомерия и гнева, он может оказаться… прав.       Мы просидели так почти час, пока я не извела целую стопу пергамента в тщетных попытках сосредоточиться. Вставая, я неловко задела локтем стопку его книг. Они рухнули на пол с глухим стуком.       — Осторожнее, Гринграсс, — сказал он, даже не поднимая глаз от текста. — Разрушать чужой миропорядок — твой конёк, но с книгами это не работает. Они не будут с тобой спорить.       — Ах, извини, что нарушила священный алтарь твоего самомнения, — огрызнулась я, наклоняясь, чтобы подобрать фолианты.       Наши пальцы почти коснулись на обложке «Сокрушительных проклятий». Я резко отдёрнула руку, будто обожглась. Он же медленно поднял глаза, и в них промелькнуло что-то — не раздражение, а… ожидание. Как будто он следил, не дрогнет ли моя рука.       В этот момент у входа в библиотечный зал послышались голоса и смешки. Появлялись Забини и Малфой, видимо, закончив свою партию в шахматы.       — Смотри-ка, Нотт наконец-то нашёл способ заставить кого-то опуститься до своего уровня, — раздался спокойный, холодноватый голос Малфоя. — Прямо на полу.       Нотт не удостоил его ответом, просто взял последнюю книгу из моих рук. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая признаки смущения. Я встала, отряхивая свитер с преувеличенным безразличием.       — Не волнуйся, Малфой, — сказала я громко и чётко, поворачиваясь к ним. — Мы просто проводили практическое исследование. Проверяли гипотезу, может ли физическая близость к источникам вечной тоски повлиять на температуру воздуха в помещении. Гипотеза блестяще подтвердилась. Здесь стало на десять градусов холоднее. Прямо как в твоём семейном склепе.       За моей спиной раздался короткий, сдавленный смешок, моментально перешедший в притворный кашель. Это был Забини. Нотт наконец оторвал взгляд от меня и бросил на друга убийственный взгляд, но было поздно.       — Блестяще, Гринграсс, — фыркнул Забини, подходя и садясь на край нашего стола, нарушая и без того хрупкую границу. — Особенно про склеп. У Нотта, кстати, есть родственник, чей портрет в подвале действительно жалуется на сквозняк. Можешь включить его в своё следующее исследование.       Нотт медленно поднялся. Между нами тремя возникло напряжённое треугольное пространство: его холодная ярость, моя язвительная победа и насмешливый нейтралитет Забини.       — Забини, твоё остроумие, как всегда, на уровне шуток Пайка после третьего стакана огневиски, — процедил Нотт, собрав свои книги. — А ты, Гринграсс… — он посмотрел на меня так, будто я была интересной, но раздражающей загадкой. — Продолжай в том же духе. Разрушай миропорядок. Посмотрим, что у тебя останется, когда вокруг не будет ничего, что можно опровергнуть.       Он развернулся и вышел из библиотеки, его тёмная фигура растворилась между стеллажами. Забини свистнул сквозь зубы.       — Вау. Он реально зол. Ты его задела, Гринграсс. Не думал, что это вообще возможно.       — Это не было моей целью, — буркнула я, чувствуя странную смесь триумфа и пустоты.       — Ага, конечно, — Забини усмехнулся, спрыгивая со стола. — Просто дружеская академическая дискуссия. Ну, удачи тебе с продолжением… исследований. — Он многозначительно подмигнул и пошёл вслед за Малфоем, оставив меня одну среди гор книг и гулкой тишины, которая теперь казалась ещё громче.       Я дотронулась до щеки. Она всё ещё горела. Но на этот раз не только от злости. От чего-то другого. От осознания, что в этой стычке, где я одержала верх, он снова выиграл. Потому что он ушёл, унеся с собой последнее слово и оставив меня в полной растерянности. И с томительным желанием следующей схватки. ✼　 　✼　 　✼　 　✼　 　✼　 　✼       Спустя несколько недель, уже накануне бала, воздух в Хогвартсе и Хогсмиде был наэлектризован предвкушением. Астория и я возвращались из магазина «Наряды для всех случаев», неся завёрнутые в бумагу тюки с платьями — её, воздушным и серебристым, моим, тёмно-синим, как ночное небо.       — Я всё ещё думаю, тебе стоило взять зелёное, — говорила Астория, её щёки розовели от мороза. — Оно бы подчеркнуло цвет твоих глаз…       — Мои глаза и так прекрасно справляются без помощи изумрудных оттенков, — парировала я, но улыбка не сходила с лица. Даже холодный воздух, хрустящий под ногами снег и предстоящий бал казались лёгкими и беззаботными.       В этот момент в Асторию прилетел первый снежок. Небольшой, мягкий, угодивший прямо в складку её шарфа. Она вскрикнула от неожиданности.       — Ой! Кто это?!       — Простите, промах! — раздался притворно-раскаянный голос. Из-за угла паба «Дырявый котёл» появились Блейз и Драко. На лицах у них играли одинаковые, немного наглые ухмылки. В руках у Забини был ещё один аккуратный снежный шарик. — Целился в фонарь. Совершенно случайно попал в самое очаровательное препятствие на пути.       Малфой, не говоря ни слова, метнул свой снежок. Он описал дугу и с лёгким шлёпком приземлился мне на плечо, рассыпавшись холодной пылью по мантии.       — Малфой! — я фыркнула, но без настоящей злости. В их выходке было что-то по-детски заразительное, нарушающее всю нашу обычную, отточенную враждебность.       — Что, Гринграсс, собираешься читать нам лекцию о неуместности зимних забав? — поддразнил Забини. — Или можешь расслабиться на пять минут и повеселиться? Снежная крепость у Трёх Метел просто шикарная. Пф-ф-ф, даже Пэнси присоединилась.              Астория заинтересованно посмотрела на меня. В её глазах читалось немое «давай!». Было что-то освобождающее в этой спонтанности. В возможности просто быть учениками, а не наследницами враждующих кланов, не соперниками по учёбе.       — Ладно, — я сдалась, делая вид, что это огромная уступка. — Но только чтобы лично убедиться в убогости вашей архитектуры. И если мне испортят платье, вы будете за него отвечать до седьмого колена.       — Договорились, — Забини щёлкнул пальцами, и его снежок сам подлетел ему в руку. — Идёмте, леди. Время терять нельзя.       Веселье оказалось… удивительно простым. Мы лепили снежки, помогали достраивать кривоватую, но внушительную крепость, смеялись над тем, как Паркинсон с деловым видом руководила «обороной» западного фланга. Даже Малфой на время сбросил маску холодного превосходства и просто кидался снегом, как обычный мальчишка. На мгновение я забыла о бале, о Нотте, о всей сложной паутине чувств, что опутала меня. Я смеялась, отряхивала снег с волос, и лицо болело от непривычно широкой улыбки.       — Ну что, Шарлотта, признавайся, — Забини, запыхавшийся и весёлый, подошёл ко мне, пока Астория пыталась засыпать снегом смеющегося Малфоя. — Весело же? Иногда можно и сойти с пьедестала. Тебе это к лицу.       — Молчи, Блейз, — огрызнулась я, но беззлобно, сбрасывая снег с перчатки ему на ботинок.       Именно в этот момент, когда смех ещё звенел у меня в горле, а в груди было легко и пусто, я случайно отвлеклась от их баталий.       И увидела его.       Он стоял в стороне, у стены паба, в своём чёрном пальто, без шарфа. Руки в карманах, поднятый воротник скрывал нижнюю часть лица. Но я узнала бы эту позу, эту отстранённость в тысячной толпе. Нотт. Он не двигался, просто наблюдал. Его тёмные глаза, холодные и невыразительные, были прикованы к нашей группе. Точнее — ко мне.       Веселье на моём лице пропало мгновенно, словно его сдуло ледяным порывом ветра. Широкая улыбка застыла, затем исчезла, сменившись привычной настороженной маской. Внутри всё сжалось. Внезапно я с болезненной остротой ощутила, как глупо выгляжу — вся в снегу, с растрёпанными рыжими волосами, смеющаяся с его друзьями.       Забини, заметив перемену в моём выражении, обернулся. Увидев Нотта, он сначала хмыкнул, а потом крикнул:       — Эй, Тео! Присоединяйся! Мы тут Гринграсс пытаемся оттаять!       Но Нотт даже не пошевелился. Он лишь медленно, с едва заметным презрением, провёл взглядом по нашей снежной крепости, по смеющейся Астории, по моему внезапно помертвевшему лицу. Потом его взгляд снова встретился с моим. В нём не было ни злости, ни насмешки. Там было что-то худшее: разочарование. И понимание. То самое понимание, о котором он говорил в библиотеке. «Ты вся — сплошное притворство».       Он развернулся и ушёл, растворившись в сумерках и падающем снеге так же бесшумно, как и появился.       — Ну и характер, — пробормотал Забини, но уже без прежнего веселья.       Астория подошла ко мне, тронула за локоть.       — Шарлотта? Ты в порядке? Он что, сказал тебе что-то?       — Нет, — ответила я, и мой голос прозвучал чуждо и плоско. — Ничего он не сказал. В этом-то и всё дело.       Я отряхнула снег с мантии, подобрала тюк с платьем. Внезапная игра уже не казалась такой уж веселой. Воздух снова стал холодным и колким. И на душе остался тот же странный осадок — смесь стыда, досады и томительного ожидания следующего взрыва, который теперь, я знала, был неизбежен.       Тот случай в Хогсмиде повис между нами невысказанным упрёком. Следующие несколько дней я ловила на себе его взгляд в Большом зале, на уроках зельеварения. Он не подходил, не разговаривал. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы снова заставить меня сомневаться в каждой своей улыбке, в каждом жесте. Притворство. Это слово жужжало в висках навязчивым шмелём.       Вечер бала наступил с неизбежностью прилива. Завивка, парфюм, нервное перебирание украшений перед зеркалом в комнате. Платье оказалось идеальным — глубокий синий бархат, струящийся, как вода в ночном озере, с крошечными серебряными звёздами, вышитыми по подолу. Астория, похожая на фею в своём серебристом облаке, вертелась передо мной.       — Ты выглядишь потрясающе! Наконец-то перестала выглядеть, как ходячий учебник по древним рунам. Кто твой кавалер, ты так и не сказала!       Я поправила прядь волос. Кавалера не было. Я отказала нескольким вполне достойным претендентам, не в силах объяснить даже себе, почему. Будто соглашаясь пойти с кем-то, я ставила крест на чём-то неназванном, но важном.       — Я иду одна, — сказала я с безразличием, которого не чувствовала. — Чтобы в полной мере насладиться зрелищем того, как все вы будете наступать друг другу на ноги.       Большой зал превзошёл все ожидания. Он сиял. Сотни свечей парили в воздухе, отражаясь в лёдяных сосульках и белоснежных гирляндах. Оркестр играл вальс, заполняя пространство волнующей, торжественной мелодией. Воздух был густ от запаха хвои, воска и дорогих духов. И повсюду — всплески цвета: парчовые мантии, блестящие ткани, улыбки.       Я стояла у колонны, держа в руках бокал пунша размешанного с водкой, который мне подсунула Дафна, и наблюдала. Паркинсон в чёрном велюровом платье парила в руках у какого-то бородатого парня с Дурмстранга. Асторию уже увёл в танец Малфой. Даже Забини, выглядевший неожиданно презентабельно, вальсировал с Джинни Уизли. Всё было так, как должно быть на сказочном балу. И от этого было невыносимо тоскливо.       Именно тогда я увидела его.       Нотт стоял на противоположной стороне зала, возле огромной ледяной скульптуры пегаса. Он не танцевал. На нём были не школьные мантии, а элегантные чёрные парчовые одежды в старинном стиле, которые делали его бледное лицо ещё более резким и загадочным. Он смотрел не на танцующих, а куда-то в пространство перед собой, будто весь этот блеск и шум были лишь назойливым фоном для его собственных мыслей.       Моё сердце, предательски, ёкнуло. Я ждала, что он подойдёт к кому-нибудь — к какой-нибудь из девушек Слизерина, которые украдкой поглядывали на него. Но он оставался неподвижным островком в бурлящем море веселья.       «Притворство, — подумала я с новой силой. — Вся эта мишура, эти улыбки… А он просто честен в своей непричастности».       Я уже собиралась отвернуться, чтобы больше не давать ему удовольствия наблюдать за моим наблюдением, когда его взгляд медленно, будто через сопротивление, скользнул через зал и нашёл меня.       На этот раз в его глазах не было ни насмешки, ни холодного анализа. Было что-то другое. Напряжённое, почти выжидательное. Он видел меня одну. Видел платье, которое вдруг показалось мне слишком откровенным. Видел мой бокал, за который я уцепилась, как за якорь. И в его молчаливом взгляде читался немой вопрос, тот же, что задал в библиотеке: «Что ты выберешь? Притворство или…?»       Оркестр сменил вальс на более быстрый, ритмичный танец. Смех вокруг стал громче. Но между нами, через весь сверкающий зал, протянулась невидимая, туго натянутая нить тишины. Разорвать её решился не он.       — Эй, Шарлотта!       Голос был тёплым, знакомым и совершенно неуместным в этом моменте. Я вздрогнула и обернулась. Передо мной, слегка запыхавшийся и сияющий как новенький галеон, стоял Фред Уизли. Он был в ярких мантиях, от которых рябило в глазах, и его рыжие волосы были на удивление аккуратно приглажены.       — Одинокая звезда в ночном небе? — сказал он с преувеличенным рыцарским поклоном, указывая на вышитые звёзды на моём подоле. — Это преступление против хорошего вкуса и всего веселья. Не позволишь ли ты мне исправить эту несправедливость?       Он протянул руку, и его улыбка была такой открытой и заразительной, что на мгновение я забыла о ледяном взгляде на другом конце зала. Это была лёгкость, в которой так отчаянно нуждалась. Просто танец. Просто веселье. Никаких подводных течений и ядовитых намёков.       Я уже почти улыбнулась в ответ, уже собралась положить пальцы на его ладонь.       — Фред, я…       И тут я увидела, как его взгляд, только что такой ясный и задорный, скользнул у меня за спину. И всё изменилось. Улыбка на его лице не исчезла, но застыла, стала немного напряжённой, почти формальной. В его карих глазах мелькнуло нечто вроде острого понимания, смешанного с досадой. Он словно прочитал в воздухе что-то, невидимое для меня, но абсолютно очевидное для него.       Я резко обернулась.       Нотт больше не стоял у ледяного пегаса.              Он был здесь. В трёх шагах от меня. Неподвижный, как статуя, в своём чёрном костюме. Он не делал ни единого жеста, не говорил ни слова. Он просто стоял, наблюдая. Но его присутствие ощущалось физически — как внезапное падение давления перед бурей. В его взгляде не было угрозы. Была лишь холодная, неоспоримая констатация факта. Факта, который только что прочёл и Фред.       — Э-э, знаешь что, — Фред слегка откашлялся, медленно опуская руку. Джордж, наблюдавший за сценой в паре метров, понимающе поднял брови. — Кажется, я… опоздал. Уже есть кавалер получше. Или, по крайней мере,… — он бросил ещё один быстрый взгляд на Нотта, — …более настойчивый. Не хочу нарушать… ну, ты знаешь.       Он отступил на шаг, всё ещё улыбаясь, но теперь эта улыбка была предназначена скорее для прикрытия неловкости.       — Повеселись там, — кивнул он мне и быстро растворился в толпе, направляясь к группе хохотавших Гриффиндорцев.       Я осталась стоять, чувствуя, как щёки пылают от смеси унижения и ярости. Он посмел. Он посмел одним лишь своим видом отвадить от меня человека. Сделать так, что я выглядела как… как его собственность, на которую он просто предъявил молчаливые права.       Я резко повернулась к нему, и слова, острые и отравленные, уже готовы были сорваться с губ.       Но он опередил меня.       — Уизли, — произнёс Нотт своим ровным, безжизненным голосом, не сводя с меня глаз, — всегда отличался неожиданной проницательностью. Для человека, чей бизнес-план основан на взрывающихся соплях.       Он сделал один единственный шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной близости. Музыка и смех вокруг внезапно стали казаться приглушёнными, далёкими.       — Так что, Гринграсс? — спросил он тихо, так что услышать могла только я. — Выбираешь лёгкое веселье? Или готова наконец-то перестать притворяться и танцевать с тем, кто видит тебя насквозь?       Воздух между нами зарядился, будто перед ударом молнии. Я могла чувствовать на себе взгляды — любопытные, оценивающие. Астория где-то замерла с бокалом в руке, Забини приподнял бровь, наблюдая со своей партнёршей. Мы были на сцене, и он только что бросил мне перчатку. Отказаться значило подтвердить его слова о притворстве и трусости. Согласиться… согласиться было страшнее.       — Видит насквозь? — выдохнула я, заставляя губы сложиться в холодную усмешку. — Это когда ты смотришь на мир через щель в замочной скважине и думаешь, что разглядел все его тайны. Это не проницательность, Нотт. Это узость.       Но рука моя, предательница, уже поднималась. Не для того, чтобы принять его приглашение, а будто сама по себе, чтобы парировать его вызов. Я не положила её ему на ладонь. Я просто позволила своей кисти повиснуть в воздухе между нами, немой вопрос и немой же ответ.       — Узость, — повторил он без тени обиды, как констатировал погоду. Его пальцы, длинные и холодные, обхватили мою руку нежно, но с такой окончательностью, от которой по спине пробежал холодок. — Или фокус? Когда всё лишнее убрано, остаётся только суть. А суть, Шарлотта, — он сделал ещё один шаг, втягивая меня в своё пространство, в смесь запаха морозного воздуха, старого пергамента и уже знакомой полыни, — заключается в том, что ты ненавидишь эту мишуру не меньше моего. Ты просто лучше меня притворяешься, что можешь в ней участвовать.       Оркестр заиграл медленный, томный вальс. И прежде чем я успела найти новый колкий ответ, его вторая рука легла мне на талию. Точнее, не легла — утвердилась там. Твёрдо, без колебаний, как хозяин, возвращающийся в свои владения. Он повёл меня в танце, и это не было вопросом.       — Я не давала тебе разрешения, — прошипела я, вынужденная следовать за его шагами, которые, чёрт возьми, были идеальны.       — Ты дала, — возразил он, его взгляд прикован к моему лицу. — Когда не убежала от меня в библиотеке. Когда замерла, увидев меня в Хогсмиде. Когда сейчас, глядя на Уизли, в твоих глазах было не разочарование, а облегчение.       — Ты сумасшедший.       — Возможно. Но я прав, — он кружил меня, и сверкающий зал, удивлённые лица, огни — всё сливалось в сверкающий водоворот. Но его лицо передо мной оставалось резким и ясным, как гравюра. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть. Это честно. А это… — он едва заметно мотнул головой в сторону смеющейся толпы, — это фальшь. И ты это знаешь. Твоя ненависть ко мне — самая честная вещь в этой комнате.       Я попыталась отстраниться, но его хватка была стальной. Не болезненной, но неоспоримой.       — Значит, по-твоему, это и есть твоя «избирательная ненависть»? — язвительно бросила я. — Ненавидеть всё, кроме возможности мучить меня?       Впервые за весь вечер на его губах дрогнуло подобие настоящей улыбки. Оно было кривым, острым и невероятно опасным.       — О, нет, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его слова смешались с музыкой и дыханием. — Это не ненависть, Шарлотта. Это — признание. Дуэль, в которой противники уважают оружие друг друга. И я просто устал ждать, когда ты перестанешь целиться в воздух и наконец выберешь настоящую мишень.       Он крутанул меня в стремительном повороте, и мир на миг опрокинулся. А когда я снова обрела опору, его лицо было серьёзным.       — Так кто я тебе? — спросил он прямо, без намёков и игр. — Враг? Или единственный человек в этом замке, который не боится тебя такой, какая ты есть — злой, язвительной и невероятно, до одури, живой?       Музыка замедлялась, подходя к концу. Мы замерли посреди зала, всё ещё в объятиях друг друга, в тишине, что громче любых слов. И у меня не было ответа. Потому что ответ, чёрт возьми, был в том, как моё сердце колотилось в такт не музыке, а его голосу. В том, как я боялась не его, а той пустоты, что останется, если он вдруг отпустит.       Музыка замерла в последнем, протяжном аккорде. Аплодисменты разорвали заворожённую тишину вокруг нас, но в нашем маленьком пространстве ничего не изменилось. Его рука всё ещё лежала на моей талии, моя — на его плече. Мы стояли, словно продолжая танец, который теперь происходил не в движении, а в напряжённой неподвижности.       Он не отпускал. И я не отстранялась.       Его вопрос висел в воздухе, как острый дым после дуэльного залпа. Враг? Или…? Я отвела взгляд, и он скользнул по гирляндам, по сверкающим шарам, по… пучку омелы, искусно вплетённому в арку прямо над нашими головами. Её белые ягоды казались призрачными в мерцающем свете. Традиция. Глупая, сентиментальная, обязательная.       Я почувствовала, как его взгляд следует за моим. Он тоже заметил её. Его пальцы слегка сжали мой бок — не приказ, а вопрос. Молчаливый и окончательный.       «Притворство или честность?» — эхом отозвалось в памяти.       Я медленно подняла на него глаза. В его тёмных, всегда таких аналитичных глазах, я увидела не торжество, а то же самое напряжённое ожидание, что клокотало во мне.       Ожидание взрыва. Разрушения. Или начала.       Я не знала, кто из нас сделал это последнее, решающее микродвижение. Возможно, мы оба. Расстояние между нами исчезло.       Его губы были холодными, как и всё в нём, но в ту же секунду показалось, будто они обожгли меня. Это не был нежный, сказочный поцелуй под рождественским декором. Это было столкновение. Выяснение правды самым примитивным и самым честным способом. В нём была вся накопленная годами ярость, всё презрение, вся эта невыносимая, изматывающая тяга, что сводила нас с ума. Я вцепилась пальцами в ткань его пиджака, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе. Он ответил тем же, его рука переместилась с талии на спину, прижимая меня так, будто хотел стереть в порошок то невидимое пространство, что всё ещё оставалось между нами.       Время потеряло смысл. Зал, музыка, люди — всё это перестало существовать. Остались только вкус его горечи на моих губах, стук сердца в ушах и ослепительное, оглушающее понимание: вот он. Тот самый крах. Тот самый прыжок в пропасть.       Когда мы наконец оторвались, дыхание спёрло. Губы горели. В глазах стоял туман. Мы всё ещё стояли под омелой, и я смотрела на него, пытаясь прочесть на его обычно непроницаемом лице что-то, кроме того же шока, что отражался, наверное, на моём.       Он первым нарушил тишину. Его голос был низким, хрипловатым от напряжения.       — Кто?       Вопрос повис между нами, многозначный. Кто я тебе теперь? Кто сделал этот шаг?       Мой взгляд снова скользнул вверх, к ветке с ягодами. И ответ пришёл сам, простой и исчерпывающий, вырвавшись на выдохе, похожем на смешок:       — Она была настоящей.       Он нахмурился, непонимающе.       — Кто?       Я выдохнула, и мои губы, распухшие от поцелуя, дрогнули в чём-то среднем между судорогой и улыбкой. Я посмотрела ему прямо в глаза.       — Омела.       На его лице промелькнуло понимание, а затем — что-то невероятное, редкое и потому вдвойне поразительное. Настоящая, беззащитная улыбка. Она была кривой, ироничной, но в ней не было ни капли насмешки. Только признание. Признание в той же абсурдной, нелепой и непреложной истине, что вдруг стала ясна и мне.       Поддельные гирлянды, фальшивое веселье, притворные улыбки — всё это было ложью. Но его ненависть была настоящей. Мой гнев был настоящим. Этот поцелуй, жёсткий и безжалостный, был самым настоящим, что случалось со мной за весь этот вечер. За многие вечера. И даже эта дурацкая омела, висевшая над головами поколений обманутых традицией влюблённых, в нашем случае не солгала. Она лишь указала на уже готовый взорваться снаряд.       Он не сказал больше ни слова. Просто провёл большим пальцем по моей нижней губе, сметая стёршуюся помаду, и этот жест был одновременно и нежным, и вызывающе собственническим. А потом взял меня за руку и повёл прочь из сияющего зала, под перешёптывания и удивлённые взгляды, в сторону тёмных, тихих коридоров, где наконец можно было перестать притворяться.