Чудовища и горькие настойки

***заметка о странном питомце капитана Эдварда*** Из-за угла показалась голова, украшенная двумя оттопыренными в предвкушении пришедшего гостя ушами. Затем ещё одна. И ещё одна. Секундой позже, это нечто не постеснялось вытянуть из-за угла облупленной стенки свою тушку целиком: в нём точно было метра два роста, потому как дверной проём позади казался чем-то уж из мира карликов, если не садовых гномов. Довольно массивное тело украшал небольшой животик и две довольно крупные (по человеческим меркам) груди. Массивные лапы причудливого существа расслабленно обмякли: она раскинула ноги прямо перед собой, на манеру ребёнка, уставшего играть со своими игрушками. Руки, представленные парой огромных лапищ, слегка упираясь локтями в живот, служили опорой для самого тела, склонившегося вперёд. Голова по центру, по-детски сомкнув губы и нахмурив лоб, смотрела в нашу сторону и то и дело дёргала ушком, наклоняясь то влево, то вправо, рассматривая нас под всеми возможными углами. Правая голова заметно отличалась от центральной не только рисунком окраса, но и поведением: похоже, возле неё летала какая-то мошка и та безуспешно пыталась поймать её своим языком. Левая и, вместе с тем, последняя голова цербера не находила себе никаких эмоций и просто смиренно смотрела в сторону гостей, слегка покусывая нижнюю губу. — О, а это мои... — Эдвард оборвал себя не полуслове, — ...вы почему опять раздетые?! Сколько ещё раз мне придётся пичкать вас горькой настойкой, прежде чем вы поймёте, что нельзя шастать по миру в чем мать родила? — Простите нас, хозяин. — опустив вниз глаза, произнесла центральная голова. — Мы больше так не будем! — торжественно заявила правая. — Не надо настойки. — закончила левая. Цербер ловко и, вместе с тем, нелепо поднялся на все четыре лапы и с грохотом скрылся за углом облупленной стенки. — Честно говоря, Бог его знает, в чём их мать родила и что есть их мать. Последние 7 лет это мои дети. — Не сочтите за грубость, но почему «хозяин»? Неужто вы их держите за домашнюю скотину? — мой спутник, доктор Чарльз Умна, хоть и слыл «в каждой бочке затычкой», но отличался потрясающими манерами и достойными уважения познаниями в бестиологии. — Да потому что я купил их на рабовладельческом рынке. — Эдвард почесал рукой затылок и откинулся на спинку стула. — Какой-то напыщенный индюк посчитал очень забавным зрелищем выставить в клетке маленького цербера и повесить рядом бронзовый колокольчик, на потеху публике. — Колокольчик? — поинтересовался я, запыхавшись от дыма. — Каждый раз, когда кто-то подходил и звонил в него, крохотное существо билось в судорогах, мочилось под себя и хрипло скулило, вызывая неподдельный восторг у мимо проходящих зевак. — Церберы же не переносят колокольный звон... Что за варвары! — доктор неожиданно оживился и ударил кулаком о стол. Эдвард вздохнул и, закрыв на секунду глаза, продолжил: — Я расстался с кошельком секундой после того, как их увидел. Их жизнь стоила четыре каперских жалования и одну небольшую потасовку в портовой таверне, — взяв короткую паузу, он налил себе и уважаемым гостям вина. — Местные воротилы попытались организованно спионерить их прямо из-под моего носа, хе-хе. В любом случае, через пару дней наше судно уже плыло где-то за Церукским проливом, а это чудо целыми днями беспробудно спало у меня в каюте, просыпаясь, разве что, ради того чтобы сожрать мой паёк. Из приоткрытого окна потянуло свежим лесным воздухом, и огарок свечи замерцал, заливая тусклым светом уставшие лица. — В общем, вот это их «хозяин» — пережиток прошлого, от которого я до сих пор не могу избавиться. Я не представляю, каким образом им вбили это в голову, но выбивать обратно пока ничего не хочется. Несмотря на их впечатляющий размер и исключительную способность к речи, они — всё ещё ребёнок: хрупкий, чистый как лист и, при этом, безмерно честный и наивный. Я вот люблю их больше себя и стараюсь окружать соответствующей заботой, но некоторые вещи даются нам с трудом. Вы бы видели, как я однажды пытался им объяснить, что такое чтение. Из-за угла снова послышался грохот и, уже через пару мгновений, в той же позе перед гостями предстал этот чудесный ребёнок. Единственным заметным отличием, которое сразу же бросилось в глаза, была простенькая одёжка, прикрывающая, не знавшие стыда груди и тот самый, слегка выпуклый животик: на простой жилеточный покрой с вырезами под две лапы и три головы приходилось несколько метров невероятного качества багровой парусины, отделанной изнутри мягкой хлопчатой прослойкой. — Мы оделись, хозяин. — склонив голову, утвердила центральная голова. — Теперь нам намного теплее быть. — заметила правая. — И сидеть перед вашими гостями. — подчеркнула левая.