Грунтовка

Мир — это барочный собор, и я в нём заперт. Когда-то я слышал позолоту на карнизах. Видел, как свет, разбиваясь о хрустальную люстру, превращается в музыкальные фразы, а завитки лепнины сплетаются в сложный контрапункт. Я был алхимиком, превращавшим гипс в экстаз, а диссонанс — в высшую страсть. Теперь я вижу только грубую работу. Швы на парчовых одеждах, пот под слоем грима, жилы, натянутые как канаты на шарманке. Этот безупречный театр обнажил свой механизм, и я не могу забыть о нём. Позолота осыпается, и под ней — серая, унылая штукатурка. Всё суета. Я устал. Нет, я — сама усталость, принявшая человеческий облик. Мне показывают эскиз новой фрески — «Апофеоз Творения». Я вижу лишь бесконечную стену, покрытую серой грунтовкой. Арриччио. Миллионы мазков, которые нужно нанести прежде, чем явится лик. Эта ровная, тоскливая плоскость съедает любой порыв. Стартовать — значит погрузиться в серый океан, где не будет ни берега, ни неба, только однообразное месиво глины и воды. Зачем? Звук… Вместо хора ангельских голосов в голове — белый шум. Густой, ватный, безбрежный. Я бью по клавишам клавесина и слышу лишь сухой щелчок молоточка, технический отчет о действии. Ни гармонии, ни даже боли — просто констатация: жила натянута, молоточек ударил. И всё. Все интервалы на вкус одинаковы — как пыль. Мне предлагают персик из новой поставки — символ чувственности, плоти. Я беру его в руку. Он холодный, безупречно гладкий и… невесомый. Гипс. Раскрашенный гипс. Всё стало бутафорией. Звук, вкус, восторг, страсть — всё это театральные позы. Я сам стал такой позой. Внешне — движение, жест, участье. Внутри — пустота, в которой с тоскливым гулом циркулирует лишь привычка и страх. Страх, что все увидят: моя позолота — сусаль, а из моих уст льётся не живая вода, а давно застоявшаяся, мутная влага. Я сижу в своей мастерской, окружённый инструментами славы, и чувствую, как превращаюсь в натюрморт. Череп, увядший цветок, потухшая свеча. Я — напоминание самому себе о бренности восторга. Иногда, сквозь этот белый шум, прорывается смутный призрак идеи. Образ. Но чтобы дотянуться до него, нужно прорыть тоннель сквозь горы гипсовой пыли и собственного отвращения. У меня нет сил копать. Проще лечь и смотреть, как на потолке отслаивается лепнина, фантазируя, что это — карта неведомых земель. Земель, куда мне больше не хочется. Мир потерял не просто краску. Он потерял контраст. Барокко живёт иглой, воткнутой между светом и тьмой, плотью и духом. Во мне же — ровный, плоский, тусклый свет пасмурного дня. Золото не горит. Оно просто желтеет, словно старое письмо. Я ничего не разрушаю громко. Я тихо осыпаюсь, как трухлявое дерево. Маленькими кусочками безволия. Обещание, которое забыл. Взгляд, который не встретил. Чашка, которую выпустил из расслабленных пальцев. Кажется, будто этот блеклый, недоделанный мир и есть единственно настоящий. А всё то ослепительное, что было раньше, — моя же наивная, давнишняя фреска. И она наконец потускнела. Но сегодня… Сегодня я не поднялся с кушетки. Я просто смотрел, как луч пыли танцует в полосе света от высокого окна. Никакой аллегории. Никакого скрытого смысла. Просто пыль и свет. И в этой простоте не было тяжести. Была лишь тишина, в которой белый шум внутри моего черепа, наконец, начал стихать. Я протянул руку и коснулся пола. Шершавая, холодная терракота. Не отполированный мрамор для гениев. А простая, грубая глина, обожжённая для того, чтобы по ней ходили. И это прикосновение было… честным. Первым честным ощущением за бесконечно долгое время. Возможно, завтра я снова увижу только гипс. Но сейчас, в этой тишине после шума, я просто лежу и чувствую под пальцами шероховатую, прохладную жизнь настоящей земли. (Вена).