Часть 1

Ⅰ.       Золото чернеет под его веками прохладой вымоченной дождём земли — и Лео почти приятно сыреть вместе с ней вот так, покрываться серой плесенью и рыхлыми гематомами. Лео думает: если он пролежит здесь достаточно долго, до истёртых в звёздный порошок костей, куда смоет его эта чёрная ржавая небесная вода?       Ответ он находит, когда его рёбра вздымаются стаей ласточек навстречу сверкающему острию молнии; гром сотрясает землю, обезвоженную плачем страждущих, — дым без огня — и Лео растекается смолью своих волос по малахитовой траве.       Джек глядит на него хитро, улыбается тонко; Лео кажется, что он дышит сплошь пылью, и что под веками у него тоже — многовековая пыль.       — Я знаю, что это ты, Лео.       Джек говорит просто, и Лео едва не усмехается: Джеку не доставало лишь пожать плечами для большей раскованности.       Джек оглядывается, и беспокойство едва проступает в его обычно мягких чертах, как если бы ему нужно было быть здесь больше, чем он есть — или быть не здесь вовсе.       Он небрежно бросает косу на плечо, и под его широкими шагами трескаются и треугольником звенят, подрагивая, кроткие травинки. Он садится рядом с Лео, опустив свободную руку на согнутые колени.       Лео должен бы бояться — но ему поразительно всё равно; он едва шевелит пальцами, пробуя на ощупь наэлектризованный воздух, и ему почти спокойно — быть пригвождённым к земле вот так.       Джек всматривается в него с невысказанной тоской во взгляде, и Лео не понимает его даже больше, чем прежде — и полагает это грандиозным.       — Освальд беспардонный квартирант, — Лео говорит почти лениво, скучающе прикрывает глаза.       Джек ломано ухмыляется, швыряет косу в траву; молчит немножко.       — Что ты думаешь обо мне?       Лео считает секунды до следующего громового раската.       — Ничего.       Джек улыбается как-то прозрачно, дымчато; глядит на свои ладони почему-то. Лео чувствует ускользающую связь со временем.       — Хорошо. Хорошо, — Джек кладёт ладонь ему на грудь — прощается. — В таком случае, — касается его век, убаюкивая ворох суетливых золотых песчинок под ресницами, — увидимся снова. Ⅱ.       Сумерки синие, безветренные, бархатные; Лео ковыряет землю носком туфель рассеянно и как будто от досады. Он не думает ни о чём и обо всём сразу; прислушивается к ночному всклику сыча.       — Тебе тяжело, правда? Лео.       Они стоят в галерее: он — опёршись спиной о колонну, Джек — позади него, в пяти шагах.       — Что ты имеешь в виду? — он оборачивается.       — Ты сомневаешься. Многое тебе ещё не понятно… — Джек жестикулирует по-осторожному деликатно, подбирается медленно, — и всё приходится принимать на веру.       Лео не упускает ни единого его движения, однако глядит на Джека скептически; непринуждённо встаёт вполоборота, вальяжно выставив вперёд ногу и скрестив руки на груди.       — Каждый прав по-своему.       Джек ёжится от холода, — неправда — нервничает. Лео почти дерзит, — разве что не плюётся в лицо — ехидный.       — Значит, я прав тоже? — говорит и жалеет: хрипло.       Лео не отвечает — наклоняется, срывает рукой несколько цветков репейника и бросает их в направлении Джека; Джек моргает, сконфуженный; на его одежде пунцовеют цепкие колючки.       Лео довольно осматривает его и озорно усмехается; уходит.       Джек слегка покачивается, задремав под размеренный стрекот сверчков. Ⅲ.       Джек становится алчущим, жадным до дуновения ветра, до случайного треска ветвей под ногами, до солнечных переплетений высоко над головой и в воздухе; земля не великодушна к нему, и он чувствует себя странником: барахтается в грохочущем сознании Оза, загибает пальцы. Ему до дикости, до безобразия страшно; Джек на циферблате месяца отсчитывает дни до чьего-то исчезновения.       Джек даёт себе — миру — ещё немного времени. Ⅳ.       Лео храбрый — храбрый настолько, чтобы бережно слушать его, чтобы глядеть честно, чтобы понимать. У Джека в словах вековое злое отчаяние сменяется на незнакомую ему смиренную грусть, и он, кажется, впервые сознаёт себя таким, какой он есть.       — Я трус, а сверх того — гордец.       Лео проницательно суживает глаза, слегка поводит плечами:       — Это неплохо.       Джек смеётся, дрожит, опустив низко голову, так, что и лицо едва видно.       — Я всё ещё намерен сдержать обещание, Лео.       — Ты дал обещание призраку.       Джек глядит на него, как будто развеселившись — руки Оза до омерзения не свои, но он упрямится, тянет за ленту на блузе Лео, развязывая, почти играючи.       Лео позволяет — потому что правда в том, что Джек никогда не был так серьёзен и понятен сам для себя.       Джек целует его шею и ключицу, и Лео был бы почти возмущён этой его наглостью, если бы сам не был не менее дерзок; он выдыхает через стиснутые зубы и кладёт руку Джеку на плечо. Тот жмурится от безверия, привыкший равнодушно сносить тупую боль отторжения — и Лео не смеет сделать что-то ещё.       Джек досчитывает до десяти, но рука Лео всё ещё на его плече, и он скромно улыбается, говорит:       — Я дал обещание себе.       Лео смотрит на него внимательно, и лицо его вдруг явственно искорёживается мукой и приобретает выражение желчной усмешки; Джек не пугается, — он узнаёт это выражение — но чувствует себя виноватым — и это для него поразительно.       Лео говорит с сожалением, но не позабытая ещё злоба внушает голосу его уверенность:       — Я хорошо знал человека, который погиб храбро и напрасно.       Джек нетерпеливо вглядывается ему в глаза, телом ощущает близость рассвета — а потому спешит задать вопрос:       — Разве ты не такой же? — шёпотом.       Лео смаргивает зарю с ресниц, — пока ещё рано — недоумевающий.       — Безрассудный? благородный? праведный?       Джек наклоняется, бесхитростный и ощутимый, и целует Лео в плечо; не отвечает. Ⅴ.       Джек доверяет Лео настолько, что осмеливается доверять самому себе.       В животрепещущих огнях Бездны он не находит никаких мечтательных миражей; он сознаёт с поразительной ясностью: они всегда были, эти огни, обманчивые и таинственные, и милосердные и всепрощающие — и он всегда был, и не был, — тоже — и, безусловно, любим.       Лео дышит надрывно и глубоко, когда Джек стоит к нему спиной, возлелеянный лучистой благодатью сокрытого в его собственных глазах света.       Джек ни о чём не вспоминает: ни о тягостном, ни о нежном. Он думает о мальчике, который сберёг для него мерцание всего мира, и любит его.       Джек находит себя счастливым — и это кажется ему таким простым и даже дурацким, что он даёт новое обещание.       Джек сбережёт для Лео своё настоящее.