Придурки

Лето в Аликанте. Жара стояла такая, что даже мухи прилипали к стенам. Пауль, Генри и Инес сидели во внутреннем дворике, двигаясь с той скоростью, с какой тает мороженое. Генри пытался читать, но буквы плыли. Пауль просто смотрел в одну точку, время от времени издавая хриплые вздохи. Даже Инес, обычно неиссякаемый источник энергии, раскинулась на кресле, как тряпичная кукла. Тишину нарушил Генри. Он отложил книгу, подошёл к старому, расстроенному пианино, пылившемуся в углу (оно досталось им вместе с домом и обещанием прежнего хозяина «починить как-нибудь»), и ткнул одним пальцем в клавишу. Звук был такой же пришибленный жарой, как и они все. — Боже, — простонала Инес, даже не открывая глаз. — Ты ещё и на этом играешь? — Нет, — честно ответил Генри. — Но сейчас научусь. Скучно. Пауль застонал, предчувствуя недоброе. Началось… Именно тогда Инес, не открывая глаз, пропела первую строчку. Тихим, насмешливым голосом, под стать унылому пианино: — Riu, riu, chiu… Это была не песня. Это было колдовство. Генри замер. Потом его пальцы, будто сами собой, нашли на клавишах простейший минорный аккомпанемент. Он не играл — он нащупывал музыку, как слепой нащупывает дорогу. И запел. Своим чистым, поставленным тенором, который так не вязался с жарой и разрухой вокруг. «La guarda ribera…» Пауль приподнял голову, как змея, почуявшая дичь. — Что это? — хрипло спросил он. — Это что, рождественское? В июле?! — Пора создавать новую традицию, — парировала Инес, наконец открыв глаза. Её голос, низкое контральто, вплелся в пение Генри, создавая жутковатую, прекрасную гармонию. — Летнее Рио-Рио-Чиу. Песня о том, как мы охраняем наш покой от всей этой… — она лениво махнула рукой, — …жары и скуки. — Вы оба сошли с ума, — констатировал Пауль, но уже не вставал. Он слушал. И они пели. О волке, которого Бог не пустил к ягнёнку. Инес пела про волка с таким сладким злорадством, что было ясно — она бы сама с удовольствием его впустила, просто чтобы посмотреть, что будет. Генри пел с отстранённой, нездешней грустью, будто он и был тем самым ягнёнком, который слишком много знает о волках. А Пауль сидел и курил. И злился. Но не уходил. Потому что в этом безумии была странная, извращённая красота. Потому что голос Генри, певшего на безупречном испанском, завораживал. Потому что Инес, напевая, ловила его взгляд и подмигивала, и он не мог не хмыкнуть. Их сосед, старый рыбак дон Эстебан, выглянул через стену, почесал затылок и молча удалился, решив, что солнце всё-таки ударило ему в голову. Тишина после песни показалась Паулю громче самой музыки. Инес вытерла пот со лба и объявила: — Ну что, теперь официально. Лето началось. — Я пойду выпью, — поднялся Пауль. — Или два. Или всё, что найдётся. Или пока не сотру из памяти, как мой дом превратился в сумасшедший хор посреди библейского пекла. Но когда он возвращался с бутылкой, то застал Генри, который снова, уже один, наигрывал ту же мелодию, тихо напевая про себя. И Пауль сел рядом. Не сказав ни слова. Просто слушал. Потому что это была их песня. Абсурдная, неуместная и абсолютно их. Как и всё остальное.