Город

Чтобы обогнуть желтые жилеты коммунальных рабочих, зубодробильный грохот пневматических молотов и вонь дизельного топлива, Сережа углубляется в лабиринт дворов и переулков. Смотрит на часы — до начала занятий остается двадцать минут. Он успевает, если прибавить шагу. Сережа перекидывает сумку с левого плеча на правое, собирается выйти из последнего двора-колодца на свет проспекта, но тут с ним случается это. Нормальный человек назвал бы «это» — везеньем. Но Сережа нормальным себя никогда не считал и везеньем такие штуки не называет. Для него «это» — слепые мгновения. Моменты, когда логика повседневной рутины перестает работать. Примеров масса. Замешкаешься, не шагаешь с тротуара в том самый момент, когда загорается зеленый свет — и твою жизнь не сомнет в жестянку случайно выскочивший на перекресток таксист; ни с того ни с сего наклонишься завязать шнурок — и цветочный горшок пролетает ровно там, где только что была твоя голова; поспешишь с покупкой пломбира, вместо того, чтобы пролистать утреннюю френдленту — и твоя девушка не начнет улыбаться другому парню; от скуки нажмешь в казино на кнопку игрального автомата — и возьмешь банк. Вот и сейчас Сережа резко останавливается у переполненного пакетами мусорного бака, заглядывает за него, наклоняется, не побрезговав, отбрасывает к стене банановую кожуру. Находит под ней пластиковую золотую карту с логотипом мэрии, очень похожую на электронный ключ. Мэрия — в двух шагах. Там, на стенах парадного зала, недавно восстановили закрашенные при Империи уникальные фрески Самокшина. Но служба безопасности не допускает посторонних в здание. Город наводнен шпионами Империи. На мэра совершено уже несколько покушений. Тут не до политики «открытых дверей». Сережа теребит ключ-карту в руках, и его разрывает между правильным и неправильным. По-правильному нужно пойти на ресепшн мэрии и отдать находку. Но тогда шанса увидеть фрески собственными глазами и зарисовать их у него не будет. По-неправильному, придется забрать ключ себе, а вечером, когда потоки сотрудников привычно протекут мимо охраны, войти через служебный вход, тот дальний, который в старом крыле, закрытом на ремонт. Природное любопытство побеждает и после занятий несет Сережу не в подвальчик «У Волка», а к самой невзрачной двери с табличкой «только для строителей». Сережа проводит карточкой — замок приятно и послушно щелкает. Деревянная массивная ручка ложится в ладонь. Сережа толкается вперед и проскальзывает внутрь. На всякий случай у него припасена целая история про полученный допуск в помещения — вот ключ, разве мне кто-нибудь дал бы его просто так, — забытое дома — я рассеянный, ну что вы, разве я похож на шпиона, у меня вот карандаши в сумке и бумага, я наброски сделать пришел для перепланировки. Да студент, да архитектурного. Вот студенческий. Но история не пригождается. Сразу за дверью Сережа обнаруживает лестницу на второй этаж и никакой охраны. Только целлофан под ногами, запах краски и ацетона. Сережа поднимается по тщательно прикрытым ветошью ступеням, прислушивается. Справа, в глубине, звучат музыка, смех и хлопают двери. Там что, прием? Конечно же прием. Как он не подумал! В городе же делегация. Империя назначила нового посла. Отступить? Когда уже так далеко зашел? Бум-бум-бум-бум — сердце Сережи начинает бубнить с такой силой, что становится больно. Хоть бы остановилось. Ну, что разоралось там за ребрами? Заткнись! Услышат же. Услышат! Хотя… Сережа движется в противоположную сторону, по возможности без шума, прикусывает кончик языка от усердия. Поворот, коридор, тупик, возвращение, поворот, приоткрытая дверь в подсобку, полную сгрудившихся у стены десертных столиков, коробок с бутылками, железных подносов. За подсобкой — гул голосов, шаги, толпа. За подсобкой — проход в парадный зал. Подождать пока все уйдут? Мысль очень здравая, но Сережа делает аккуратный шаг вперед — как бы не налететь на весь этот хлам и самому не навернуться. Потом еще один, нащупывает вместо стены проем, завешенный портьерами, чуть отодвигает самый край тяжелого полога и застывает. Зал полон. Сережа подсматривает. Молодые женщины в ярких платьях: длинных, коротких, облегающих. Блестящие чулки, убийственные каблуки. Сережа очарован. Он любит не только картины и фрески. Он любит все красивое. Красивых людей в красивых одеждах — тоже. Сережа приоткрывает портьеру чуть больше. В метре от него официант готовит фирменный коктейль «2020» — шампанское, сироп гибискуса, лайм и шарик ароматизированной корицы, который постепенно расправляет в пузырьках оранжевые щупальца. Официант поворачивает голову, и Сережа отскакивает от портьеры. Заметил! Сережа закрывает глаза и ждет. Вот сейчас портьеру отдернут, а его с позором отправят вниз, вызовут полицию, сообщат на факультет и в общагу. Родителям, правда, не сообщат. Сережа, где они — не знает. Кто они — не помнит. То ли циркачи. То ли цыгане. С самого детства Сережа живет под опекой Города. Он — талантливый сирота, один из многих, на которых возлагают большие надежды. Сережа с замиранием сердца ждет. Минуту. Другую. Пронесло. Он снова отодвигает портьеру. Фрески великолепны. И неуместны. Мимо эпических баталий, мимо развевающихся штандартов, мимо скачущих во весь опор коней и идущих в атаку батальонов стройные мальчики и девочки в строгих костюмах разносят напитки. Габаритный мужчина с телом, похожим на произведение боди-билдинга, в желтом двубортном пиджаке под цвет собственных волос, с закатанными по локоть рукавами и с аурой власти — похоже, это и есть новый посол Империи — поднимает тост за Город и за его мэра. Толпа собирается вокруг его лакированных узких туфлей, оголяя углы, и Сережа видит ее: короткие светлые волосы, мальчиковая фигура, поверх которой натянуто платье с розовым бантом на правом боку. Дочь посла? Нет, скорее атташе или второго секретаря. Сережа разглядывает бант и кружева, длинную шею и острый подбородок. Что в этой мужиковатой сверстнице притягательного? Волосы-кожа-губы-щиколотки? Или неуместно-сексуальный розовый бант? Сережа стоит за портьерой до самого конца приема. Когда все расходятся и всё затихает — выскальзывает из своего убежища под свет фонарей и зеленые блики табло «выход». Зачарованно обходит стены, проводя пальцами по обновленным краскам. Магия. Все в этом зале — магия. Сережа заставляет себя уйти под утро. Снова проскальзывает в щель между портьерой, открывает дверь из подсобки в коридор. Тупик, поворот, лестница. Он выбирается в переулок за мэрией, тут же начинает дрожать от влажного сентябрьского воздуха, бежит в общагу, пряча ладони в рукава толстовки с клюквенным Лентуловым, слишком широкой для него. На толстовке ядовито-красным по белому бьют в глаза ранним прохожим «Блаженные» купола. *** «Не привязываться, не привязывать, не привязываться», — вбивали в головы инструкторы в учебке. «Вы — наемники. Расходный материал. Мусор. К мусору нельзя привязываться». Не привязываться, чтобы не добавлять к ранам угрызений совести. «Сегодня погибнет большинство из нас, — тяжело проворачивается в голове у Олега, — скорее всего, почти все. Те кто останутся в живых — никогда не увидятся. Их разведут по разным горячим точкам, чтобы у «мусора» не возникало чувство локтя». «Не привязываться!» — как мантру повторяет Олег и не может отвести взгляд от мальчишки-наемника напротив. Такого молодого, что сразу после школьной скамьи. Такого молодого, что в глазах небо. Олег закусывает щеку — не привязываться. Потом открывается люк, затяжной прыжок, автоматные очереди. Они делают все то, за что им платят. Ликвидация заканчивается чередой несанкционированных взрывов, и Олег смотрит, как пламя пожирает замешкавшегося мальчишку-наемника, как плавится в интенсивном жаре его кожа, проседают кости, становятся жидкостью глаза… Как волосы вспыхивают, из белых становясь рыжими. Олег ничего не может поделать. Только повторять свою мантру: не привязываться. Утром он просыпается от того, что во рту пересохло, что щека прокушена, что подушка мокрая. Олег сначала пьет, потом матерится. Один и тот же сон. Столько лет, а он от него все не может избавиться. Или не хочет. Теперь-то он давно уже не наемник. Но да. Главного забывать нельзя. Не привязываться. Весь день Олег готовит. Самозабвенно. В пять приходят его ребята, в шесть они открывают погребок «У Волка». В девять Олег, прихрамывая, входит в круг света, громоздится на табурете — импровизированная сцена, — настраивает гитару и смотрит в темноту перед собой. Видны столики, освещенные еле подрагивающим ненастоящим пламенем. Лиц почти не видно. Но погребок полон. Он всегда полон. Кроме понедельников, когда Олег играет для себя. Не смотреть, не искать, не привязываться. Олег начинает перебирать струны. Играет он не так чтобы очень, но у него всегда были ловкие пальцы. В том, как пальцы перебирают лады есть утешение, есть надежность. Лады Олег может контролировать, они в его власти. Когда у тебя раздроблена коленная чашечка, а один глаз почти ослеп, когда ты не можешь бегать и стрелять, то надо научиться хоть что-то контролировать, хоть в чем-то чувствовать надежность. Вот Олег и держит погребок на отшибе — десять столиков — и играет. А еще поет. Поет он, пожалуй, лучше, чем готовит и играет. Зал полон потому, что гражданам нравится его голос. Хриплый, с надрывом на высоких нотах. Олегу тоже нравится. Петь это лучше, чем кричать от боли и кошмаров по ночам. Петь гражданам — это лучше, чем петь своему монстру. Олег поет и все-таки шарит взглядом по темноте и дрожащему свету электрических свечек. Чувствует, что он опять сидит там. Мальчишка. Первый курс то ли «педа», то ли «меда». Они мало разговаривают. Олег не спрашивает ни о чем личном. Парню надо подрабатывать — Олег не против. Парень остается допоздна, помогает прибираться, моет посуду. «Не привязываться», — каждый раз говорит себе Олег. Но каждый раз, когда смотрит в глаза цвета неба и на копну дредов цвета огня, у него не поворачивается язык прогнать Сережу. *** Тяжело льет дождь. На улице — неуверенные плюс двадцать. По телеку — новости об очередном покушении на мэра. Сережа выбрасывает золотую карту-ключ — наверняка все коды сменили, не стоит даже и пытаться попасть в парадный зал с фресками второй раз. Сережа выходит под ливень и идет в Музей. Когда дождь — в Музее почти никого нет. Когда дождь — он чувствует себя один на один с картинами. Шум падающей с неба воды заглушает тревогу и напряжение, которыми заражен Город. Сколько еще покушений на мэра сумеют предотвратить? Сколько еще Город продержится? По договору — независимость гарантирована до тех пор, пока живы те, кто поставил подписи под этим документом. На сегодняшний день в живых остался только мэр. Если его не станет, то Городу надо будет выбирать нового мэра и подписывать новый договор о независимости. Или не подписывать. Тревога, смытая дождем с Города, бежит ручьями вдоль тротуаров. Грозит наводнением. Ручьи такие, что можно легко представить, что Город вот-вот превратится в Венецию. Кроссовки хлюпают. Спина промокла. Капюшон не спасает, но Сереже нравится дождь. Под ним он мерит город длинными шагами, пружинит от лужи к луже от переизбытка энергии. Спешит. Перед дворцовой площадью встречает ее. Она стоит под навесом крыльца, недоступная для ливня, и смотрит на атлантов. Запрокинула голову. Волосы — лицо — губы — все в каплях. Ноги по щиколотку — в луже. На ней костюм из искусственной шерсти в стиле 1935 года, юбка ниже колена, жакет до бедер с броскими широкими лацканами, на одной пуговице. Сережа сдвигает сначала капюшон, потом наушники под ним. — У меня абонемент — подарок мэрии для особо одаренных. Даже в первый понедельник месяца действует. Зачем он это делает? Зачем говорит с ней? Еще одно слепое мгновение? Но остановиться уже не может. — Могу провести с собой одного посетителя. Внутри можно обсохнуть, а я могу рассказать тебе про картины. В Империи ты таких никогда не увидишь. Пойдешь? Она кивает. Между стеклянными дверями останавливает его, хватая за локоть: — Меня Лера зовут. — Хорошо, — улыбается Сережа, хотя что в этом хорошего не понимает, и ведет Леру смотреть на механических птиц, которые кружатся и мелькают цветными пятнами в огромных золоченых клетках. Сама красота и яркость. На следующий день они снова встречаются. И на следующий. Она дочь секретаря посольства. Они тут надолго. Она на это надеется. Она хочет дружить. Он показывает ей город. Он приглашает ее к Олегу. В понедельник. Когда у Олега вечер только для очень-очень своих людей, которых никогда не бывает больше трех. *** Все идет хорошо. Лера пьет коктейль и улыбается. Двое завсегдатаев ссылаются на поздний вечер и дождь. «Мы пойдем, пожалуй». Олег им кивает, но сам продолжает перебирать струны и напевать что-то танцевальное. У него сегодня хорошее настроение. Лера тоже встает, медленно кружится под перебор струн — видно в коктейле были не только сок и шипучка. Поворот головы вправо, поворот головы влево, шаг, еще шаг. Сережа хочет быть рядом, опирается руками на стол, но тут комната начинает кружиться у него перед глазами. Ноздри заполняет резкий запах — значительно более сильный, чем тот, что действительно висит в воздухе. Запах — нереальный. Кажется, исходит из смутных воспоминаний о каких-то давным-давно забытых переживаниях. Так пахнет в операционных. Так пахнет кровь. Этот запах, чужой и в то же время знакомый, напоминает о тревоге, опасности, обещании и любви. Запах и движение головы — такая малость, но они приводят в движение что-то в Сережиной голове. Сережа закрывает глаза и слышит голос: «Ты поймешь, когда тебе нужно будет проснуться». А потом словно острые ножницы разрезает Сережу пополам. Птица открывает глаза. Птица возбужден. Наконец-то он взял под контроль это тело. Птица превращает худосочного неуклюжего Сережу в нечто гибкое, легкое, быстрое. Смертоносное. Птица чуть наклоняет голову, смотрит на Олега, на Леру и осознает, что в Олеге все по-прежнему, а вот в девушке Лере что-то изменилось. Неуловимо. Для человеческого глаза — незаметно. Птица видит, как до этого мягкая и податливая Лера превратилась в угрозу, в Валерию. «Валькирию», — усмехается про себя Птица. Которая инородным телом плывет по музыке к освещенному участку, туда, где на табурете сложился над гитарой Олег. Птица видит, как во взгляде Олега, устремленным прямо на него, мелькает узнавание, радость и тут же — досада: такой вечер испортили! Потом черты его лица каменеют. Звук струн превращается в эхо, а сердце Птицы бьет в такт уже замолкшей мелодии — бум-бум-бум-бум — бубнит с такой силой, что становится нечем дышать. Хоть бы остановилось. Без него было бы легче думать. Но думать все равно некогда. Надо действовать. Потому что теперь жизнь в этом погребке зависит только от его, Птицы, мастерства. Птица расправляет руки-крылья и взлетает. Лере не хватает одного миллиметра, чтобы дотянуться до груди Олега. Одного миллиметра и одного правильно рассчитанного перехвата костяного ножа. Нет. Лера никогда не была дочерью секретаря посольства. И она давно уже не студентка. Тело обманчиво. Птице ли это не знать. С изяществом и мастерством профессионала Птица делает выпад и одно движение своими руками-крыльями. Лера падает на теплые дубовые доски. Птица изворачивается, чтобы увернуться от второго костяного ножа в носке балетки, и чувствует, что здорово потянул при этом какую-то мышцу сережиного тела. Живот начинает адски болеть — этот увалень совсем забыл про тренировки, Птица слишком долго спал. Пока Птица морщится, Лера наносит удар коленом в левое плечо. У Птицы что-то рвется в суставной сумке. Сережа потом будет охать и жаловаться, но Птица не обращает внимание. Возникающие в голове воспоминания служат ему горючим и обезболивающим, придают сил. Еще один удар Леры, и еще один флэшбэк посещает Птицу. Операционная. Два человека на столах. Олег и тот, другой — лицо в бинтах. Олег удерживает Птицу за запястье, не слушает врачей, дергает Птицу на себя, говорит в самое ухо: «Утаивание твоей и моей личности — это основа защиты Города!» «Да», — соглашается Птица. «Он, — Олег показывает на человека без лица, — займет мое место в мэрии. Станет мной». «Да», — снова соглашается Птица и думает, что Олега удачно подстрелили. Никто не догадается что в операционной произойдет подмена. Никто никогда не признает потом в бородатом музыканте человека, который поставил свою подпись под Договором с Империей и жизнь на кон. Лучшая маскировка — заурядная жизнь на виду у всех. Отличный план. Птице нравится игра с высокими ставками. Еще один удар и снова воспоминание. «Когда придет время, когда ты будешь нужен, чтобы защитить Сережу и меня — ты проснешься. Что-то изменится. Человеческие чувства этого не уловят. Но ты — ты больше, чем человек. Ты — сумеешь». «Да», — в третий раз хищно скалится Птица и бьет в живот Валерии-Валькирии, сильно и жестко, чтобы лишить мыслей и воли. Получается. Дальше руки сами делают работу, и вот уже Валерия обездвижена, а Птица просовывает ей в рот кулак и не дает сжать зубы, чтобы капсула с ядом в третьем моляре не была раздавлена. Олег вынимает из кармана платок. Птица ловко превращает лоскут ткани в кляп. По пустому погребку разносится довольный клекот. Олег смотрит и не двигается. Смотрит в горящие чистым золотом и бешенством глаза, совсем не невинные, смотрит на превратившиеся в поток огня дреды. Вот к этому мальчику он уже давно привязался. Вот это — его Сережа. Его Птица. Как же он скучал. — Куда ее? — Птица пихает наемницу Империи носком сапога в бок. — Пошли, у меня есть подпол. — Сиди тут, калека. Пока ты будешь вставать утро наступит. Я по запаху нафталина твой подпол найду. Птица забрасывает Леру на плечо, оборачивается в дверях кухни: — Надо будет с ней поговорить, — клекот Птицы выражает недовольство. — Как ты допустил, чтобы тебя раскрыли? Твоя конспирация больше не работает. Давай, я ее допрошу. Нужно понять, когда придут другие. — Я сам, — говорит Олег и достает из кармана черный телефон без фирменных опознавательных знаков. Набирает сообщение. Когда Птица возвращается, Олег ласково берет его за запястье: — Спасибо тебе, — и Птица засыпает. — С возвращением Сережа, — говорит Олег, — Рад тебя снова видеть. Чистильщики приедут через час. У нас есть всего час, Сережа. А дальше у Олега не хватает слов, и Сережа шагает к нему навстречу. Тут же вскрикивает, потому что левая рука висит плетью, все тело ломит. Ну почему всегда, когда у них есть время друг для друга, все идет через задницу? — Какой сегодня день? — спрашивает Сережа, вопрос звучит глухо и прозаично. Слова и интонации даже близко не отражают всего, что происходит у него внутри. — Понедельник, 7 октября. Ты поступил в Университет на искусствоведа. Поздравляю. Наверное, ты всегда этого хотел. Сережа отстраняется, здоровой рукой поправляет волосы. Сережа виновато смотрит на Олега. — Я не приходил к тебе с 13 апреля? — Между этими двумя датами для Сережи времени не существует. — Я все реже бываю с тобой. Я все чаще кто-то другой, Олег. Я, Сергей Разумовский — исчезаю. — Нет. Ты, Сергей Разумовский, нашел себе новую жизнь, которая тебе нравится. — Но я забываю о тебе! — Ты приходишь каждый день. Почти каждый день. Другой ты. И ты выглядишь счастливым. Сережа плюет на жуткую боль в руке и позволяет Олегу себя обнять, и плачет крупными беспомощными слезами. Он все-таки пропустил полгода своей жизни. *** Когда в маленький ресторанчик после группы зачистки приезжает наряд полиции, Олег опять становится владельцем погребка, певцом и калекой, а Сережа — студентом-Сережей. Лера, связанная по руками и ногам, слышит из подпола, как топают сапоги, как звонят телефоны, как Сережа своим детским наивным голосом говорит: — Трое. Трое громил. Все тут перевернули. Да и выручку. Всю. Да. Нет, только вот руку вывихнул. Хотел сумку вырвать. Убежали. И еще. Я с девушкой был. С Валерией Макаровой. Она дочь секретаря Посольства Империи. Ее нигде нет. И телефон не отвечает. Пожалуйста, позвоните ее отцу. Пожалуйста, узнайте, все ли с ней в порядке. Лера ухмыляется. Скоро Волков придет ее допрашивать. И она уже знает, какое предложение ему сделает. Она уверена, что Волков не сможет от него отказаться.